— Мыслю, что должны тут стоять статуи великих умов древности — от Гомера до Геродота.
— Это правильно.
Посмотрела проекты читальных залов, комнат со стеллажами, гардеробной и прочих служб. И осталась вполне довольна. Заключила:
— Что ж, оставь, Егор Тимофеич, свою папочку. Я еще покажу проект дельным людям. Обсужу, послушаю третье мнение. Но, надеюсь, что серьезных возражений не встретим. Средства выделим, смету утвердим, и начнешь строительство с будущего года.
— Был бы рад весьма. — Он откланялся.
Полистав проекты наедине, государыня широко зевнула, но идти спать не захотела и велела позвать к себе Королеву. Предложила ей:
— Отчего бы не прогуляться в садике? Что-то притомилась я нынче, хочется развеяться.
— С удовольствием, ваше императорское величество.
Небо было не хмурое — в облаках, но с большими просветами. Дул несильный свежий ветерок. Обе дамы шли по аллеям под солнечными зонтиками.
— Как ты думаешь, похороны уже завершились? — вновь затронула самодержица столь больную для себя тему.
— По часам — должны. Вы переживаете, что на них не поехали?
— Есть немного, — с легкой досадой призналась Екатерина.
— Вот и зря, совершенно зря, уверяю вас. Совесть ваша— как стеклышко. Ездили два раза — два раза! — к смертному одру его. Это ли не подвиг? Не отдание дани уважения? И простились, и закрыли ему глаза. Должен быть доволен оказанной честью.
— Но проделала это тайно — по известным тебе причинам. А в глазах общества выйдет что же? Близкого к трону человека не почтила своим присутствием в церкви и на погребении. Буду выглядеть чересчур черствой, нет?
— Ах, оставьте, ваше величество, ради Бога! Странные рефлексии. Осуждать монарха никто не смей. Как монарх решит — так и правильно. Коли не приехали — значит, были заняты важными делами. И пускай чернь заткнется.
— Фуй, как грубо, Анна Степановна!
— Может быть, и грубо, да верно.
Обогнули пруд и увидели издали идущих по боковой аллее камер-юнгфрау Перекусихину и какую-то маленькую даму с платком у глаз.
— Кто это там с Марией Саввичной? — удивилась императрица.
— Не могу понять — слишком далеко. И к тому же лицо закрыто.
Но по мере сближения обе поняли: это Глаша Алымова, ныне Ржевская. Та при виде Екатерины вовсе разрыдалась:
— Государыня-матушка, как же тяжело! Мы похоронили Иван Иваныча!
— Знаю, знаю, Алымушка, и сама в печали, — обняла бывшую свою фрейлину. — Добрая душа!.. Успокойся, милая: что ж поделаешь? Бог забрал — значит, срок пришел. Да и возраст уже приличный — больше девяноста годков!
В разговор вступила Перекусихина:
— Еду по Литейному, на углу Невского вижу коляску Ржевских, в коей Глафире Ивановне дурно: кучер сбегал за аптекарем Фельдманом — находились, по счастью, рядом с его фармацией, — и они приводят бедняжку в чувство. Слава Богу, быстро очнулась. Говорит, с похорон Бецкого. Я и предлагаю: едем со мной в Таврический, и расскажешь ее величеству, как всё было, из первых уст.
— Сядем на скамеечку.
Несмотря на то, что Глафире исполнилось уже 37 и она была матерью пятерых детей, выглядела Ржевская очень молодо — больше тридцати вряд ли дашь. Этому способствовал ее малый рост и вообще миниатюрность, худощавость; тонкие пальчики прикладывали платок к маленькому носику и маленьким пухлым губкам.
— Ах, да что рассказывать!.. — прошептала она со вздохом. — Похороны — они и есть похороны. Всё по заведенному образцу — отпевание, речи. А Иван Иваныч лежал в гробу такой незнакомый, страшный. Вроде бы не он, а его восковая кукла. — Женщина опять разрыдалась.
Кое-как, общими усилиями, ее успокоили.
— Много ли людей собралось? — задала вопрос самодержица.
— Да, немало… В церкви было невероятно душно, многие стояли даже на паперти. Члены Сената и дирекция Смольного института в полном составе. Наших видела несколько персон из первого выпуска — в частности, Нелидову, Рубановскую… Из шляхетского корпуса также, Академии художеств, воспитательного дома…
— О-о, солидно, солидно, — оценила Протасова.
— А цветов, цветов! Целая гора потом выросла на могиле. И еще запомнила слова господина Державина перед погребением: «Бецкий, поддержанный в его начинаниях матушкой-императрицей, факел возжег милосердия и просвещения на Руси, и лучи этого факела не погаснут боле никогда!»
— Да-с, Державин — пиит от Бога и плести словеса большой мастер, — согласилась Екатерина. — Словом, ты считаешь, вышло всё пристойно?