— Очень пристойно, ваше императорское величество. Даже думали, что вы будете.
Государыня отвела глаза:
— Я хотела, хотела, только голова что-то нынче кружится, и боялась почувствовать себя скверно в душной церкви…
— Ах, не дай Бог! Я сама едва выстояла, а потом уж, по дороге домой, потеряла сознание в коляске.
— А не хочешь ли со мной отобедать, Алымушка, помянуть Бецкого? Мы давно ведь с тобой не виделись и давно не болтали по-свойски.
Ржевская впервые слабо улыбнулась:
— Я премного благодарна за приглашение… Приняла б его с удовольствием, но боюсь, что муж с детьми станут волноваться. Я и так поехала на похороны при неудовольствии Алексея Андреевича — не желал отпускать одну, но и сам поехать не соизволил.
— Это пустяки, мы устроим как следует: напиши записочку, и пошлем ее к тебе в дом с нашим человеком.
— Да, в таком случае нет препятствий.
Для обеда Екатерину переодели в строгое темно-синее платье, а к прическе прикрепили небольшую вуальку: вроде бы и траурный вид, соответствующий поминкам, но, с другой стороны, ни один, не знающий о похоронах, не подумает, что кого-то поминают: просто немолодая дама и не должна носить яркие, кричащие ткани.
Сели исключительно женской компанией, из мужчин были только слуги. Ели мало, в основном говорили. Для начала подняли по рюмочке.
— Я хочу сказать, — начала царица, — об Иван Иваныче, вечная ему память. Он был удивительный, славный господин. Не без странностей — впрочем, у кого же их нет? Но оценивать надо не по странностям, а по той основной работе, сделанной индивидуумом, что осталась людям, что не забывается. Я не стану перечислять — все вы знаете: воспитательные дома, прочие, прочие учреждения, возглавляемые им… Главное другое: дух, которым наполнял Бецкий эти начинания. Дух человеколюбия, милосердия, жертвенности… Будучи холостяком, сколько он жертвовал другим! Тысячи, десятки тысяч рублей! Сам выплачивал многие стипендии, брал сирот на содержание, отправлял за свой счет повышать образование за границу… Делал не из желания собственной славы, выгоды, званий и наград. Просто по доброте душевной. Он желал, чтоб Россия прирастала образованными, дельными людьми. Встала по культуре народа вровень с остальными странами Европы. Это он считал своей миссией на земле. И во многом преуспел на такой стезе… Да, под старость его характер сильно подыспортился, мы с ним ссорились, но потом мирились… Потому что скверное быстро забывается, остается только хорошее. Так помянем же хорошего человека Бецкого, а по сути — князя Трубецкого, ибо он всегда был достоин этих титула и фамилии, — пусть ему земля будет пухом. Царствие небесное!
Все перекрестились и выпили, не чокаясь.
— Верные слова! — восхитилась Перекусихина.
— Очень, очень верные, — поддержала ее Протасова.
Только Ржевская-Алымова ничего не сказала, промокнув слезы, молча осушила бокал.
Подкрепились, и царица вновь заговорила:
— А теперь Алымушке слово.
Та потупилась, покраснев, как девушка:
— Да не знаю, право… Ваше величество так прекрасно обрисовали весь его светлый образ…
— Ты сама, от себя.
Закатив глаза, Глаша произнесла с некоторым надрывом:
— От себя, от себя… Я его любила! Очень сильно любила, да! — Слезы вновь закапали у нее с ресниц, но она сумела перебороть спазмы плача, шедшие из груди. — Потому что лучшего него мужчин я не знаю вовсе!..
— Вот те раз! — крякнула Протасова. — Даже лучше твоего мужа?
Все вокруг Алымовой иронично переглянулись. А она ответила без улыбки:
— Безусловно, лучше. То есть Алексей Андреевич — тоже замечательный в своем роде человек. Добрый, славный. Очень сильно любит наших детей, а особенно — дочечку единственную, Машеньку мою. И фигура он немалая в свете — вице-директор Академии наук, и стихи пишет… Я с ним счастлива… Только Бецкий — это совсем другое. Бецкий — гигант, титан, словно Леонардо да Винчи, словно Данте, — разумеется, в своей сфере. Он — звезда, а мой муж — комета…
Государыня по-доброму оценила:
— Ты сама пиит, как я посмотрю… Говоришь, как пишешь.
— Ах, не смейтесь надо мною, ваше величество, — опечалилась та. — Говорю, как чувствую. Сердцем говорю, но не разумом.
— Отчего ж не вышла тогда за Бецкого, коли он такая звезда? — с явной долей язвительности спросила Протасова.
Опустив глаза, Глаша проговорила:
— Сами знаете…
— Я?! — притворно удивилась камер-фрейлина.