Да, Потемкин — ее кумир. Необъявленный супруг, друг, советчик. Только не любовник уже. Разжирел, пожух. Много пьет. Больше брат, чем муж. И у каждого теперь своя жизнь. Он с ума сходит от своих племянниц, двух из них даже возит с собой на театр военных действий. А она полюбила Ванечку. Птенчика, цветочек. В благодарность за его ласки сделала сначала флигель-адъютантом, а затем действительным камергером, генерал-майором, подарила дом на Дворцовой набережной, шесть тысяч душ крестьян в Могилевской губернии, множество бриллиантов и жемчуга. Он и сам как бриллиант. Настоящая драгоценность.
Каждый день бы виделась. Каждую ночь. Но дела, дела сильно отвлекают. Государственные дела. Так порой намучаешься, так устанешь от скучнейших докладов, жалоб, реляций и прошений, что уже о любви не думаешь, — лишь бы отдохнуть, выспаться как следует. Нынешним сентябрем ночевала с Ванечкой только раза два. Или три? Вот, уже запамятовала. И соскучилась сильно. Навестить пора. И его плоть потешить, и свою порадовать.
Без предупреждения. Чтобы получился сюрприз. Ванька обожает сюрпризы. Хлопает в ладоши и танцует, как маленький. Милый мальчик. Заводная игрушка.
Поздно вечером вышла из Зимнего черным ходом. У дверей стояла уже коляска. Не карета, по которой могут узнать, а коляска именно. И с опущенным верхом. И вуаль опущена на лицо. Посторонний ни за что не подумает, что в простой коляске едет самодержица всероссийская, матушка империи.
Бывший дом Васильчикова высился на Дворцовой набережной темной глыбой. Шторы все опущены, света в окнах не видно. Тоже подкатила не к парадному входу, а к черному. У нее есть ключ. Чтобы не тревожить привратника. Меньше глаз — меньше сплетен. Перемоют косточки будь здоров.
По крутым ступенькам с легкостью поднялась на второй этаж, где находится спальня. Сердце билось гулко, как в молодости, — сладостно-тревожно. Интересно, Ванечка уже спит? Или еще читает? По ее приказу, должен регулярно читать, повышать ученость, расширять кругозор. Список книг составляла она сама. Он, когда увидел, за голову схватился: дескать, мне не одолеть до конца своей жизни! Ничего, успеешь, коли постараешься.
Тихо надавила на бронзовую ручку, приоткрыла дверь. На столе горела свеча в затейливом канделябре. Желтое неяркое пламя освещало шелковые обой, шелковый приспущенный балдахин и разбросанную по полу одежду. Вот неряха! Отчего не позвать слугу, чтобы тот помог барину раздеться?
Сердце замерло. И дыхание прекратилось. Господи Иисусе! В страхе оцепенела. Округлившиеся глаза вперила в лежащие посреди прочего белья дамские чулочки. Несомненно, дамские! И подвязки тут же. Нет, не может быть! Ванечка? Ее Ванечка? Нагло, беспардонно обманывать, у нее под носом?! Он сошел с ума? Разве ж мыслимо изменять ей, императрице, государыне-матушке, благодетельнице его?!
Из груди Екатерины вырвался громкий, щемящий стон. Жалобно-тоскливый.
Кто-то завозился под одеялом, высунул голову наружу.
Ванька. Чертов Ванька. Волосы всклокочены, заспанное лицо. И спросонья глазки-щелочки. Ничего не понимающий взгляд.
— Вот как, значит, ты благодаришь за мою любовь?
Сердце ее стучало гулко, но уже ровнее. И дышала часто, но уже глубоко. К ней вернулось прежнее самообладание.
Он растерянно что-то лепетал. И потом не нашел ничего лучшего, как, скатившись с ложа, будучи в одной кружевной сорочке, с голым задом, рухнуть на колени ей в ножки.
— Катенька, прости! Бес попутал!
— Прочь, дурак! — оттолкнула его сафьяновой туфелькой. — Слушать не желаю. Ты неблагодарная тварь. Ванька-Каин.
Говорила с чуть заметным акцентом. Отчего-то акцент усиливался всегда, если самодержица гневалась.
Сделала шаг к одру. Протянула руку в перчатке и со всей силы дернула за край одеяла. Не могла уйти, не увидев, кто ж ее соперница — та, которую он предпочел великой императрице.
Женщина сидела, закрывая лицо руками. Ну, конечно, блондинка. Кто бы сомневался. Только блондинка с птичьими мозгами станет отбивать царского любимчика.
— На меня смотреть! — приказала владычица. — Я велю смотреть! Голову ко мне!
Вздрагивая плечами, сотрясаясь от страха, та покорно стала разлеплять пальцы.
Самодержица даже охнула.
— Вы?! Екатерина Петровна?! Вот не ожидала.
По щекам любовницы потекли слезы. Продолжала вздрагивать, всхлипывать и тянуть носом; но молчала, губы сжав страдальчески, не произносила ни слова в свое оправдание.