Александр Сергеевич тяжело вздохнул, отставляя пустую чашечку. Но вообще, конечно, ситуация грустнейшая. Никогда не думал, что окажется в подобной постыдной роли. Их семья была идеальна. А особенно там, в Париже. Может быть, не стоило возвращаться? Но его позвала сама государыня. Ей нужны честные, неподкупные люди на важнейших постах. Он богач, взяток брать не станет. А Россия, как ржавчиной, разъедаема мздоимством и произволом…
Строганов прилег на кушетку, запахнул халат. И прикрыл глаза. Если они разъедутся, что сказать Софи и Попо? Дети будут спрашивать, где маман. Сонечке три года, и она вскоре успокоится. А Попо? Мальчику уже семь, понимает все, рассуждает не хуже взрослого. Жаль, что Ромм задерживается в Париже. Он отвлек бы сынишку своими штудиями…
Задремав, барон пробудился в полдень. Позвонил в колокольчик и велел позвать холопа-цирюльника. Чтобы тот привел барина в порядок. Говорить с женой он хотел побритым, в парике и камзоле. То есть в лучшем виде. Строго, чинно. Вместе с тем и не слишком чопорно.
Нет, он не слыл позером. И не опускался до глупой, дешевой театральности. Просто чувствовал такую потребность — внутренне и внешне оставаться аристократом.
В половине первого не спеша спустился в библиотеку. И увидел Екатерину Петровну, ждущую его, — бледную, осунувшуюся, с темными кругами у глаз. Вместе с тем тоже не в домашнем — убранную, затянутую в корсет. Но без парика.
— Бонжур, мадам.
— Бонжур, мсье.
— Кофе? Чай? Оранжад?
— Нет, мерси. У меня в бокале вода, этого достаточно.
Оба сели. Он сцепил пальцы. И решился пойти ва-банк:
— Как вы понимаете, сударыня, мне известно всё. Посему я хотел бы выслушать ваши объяснения.
Дама вынула из рукава кружевной носовой платочек. Промокнула увлажнившиеся глаза. И сказала робко:
— Что тут объяснять? Коль и сами знаете.
«Значит, правда», — ощутил холодок под сердцем Александр Сергеевич. Но проговорил отстраненно:
— Знаю по существу. Впрочем, и вдаваться в детали что-то нет желания. Кто он, что он, мне безразлично. Вы свой выбор сделали — я его уважаю. Вы моя жена перед Богом, и несу за вас полную ответственность. Посему ответьте: как вы намереваетесь дальше поступать?
Баронесса отпила из бокала.
— Я намерена уехать в Москву. И хотела бы взять с собой детей.
Строганов нахмурился.
— Это невозможно, мадам. То есть в Москву — пожалуйста. Дети останутся со мною.
Женщина сложила молитвенно руки:
— Умоляю вас! Ради всего святого! Не смогу без них!
Он взглянул на нее насмешливо:
— А о чем вы думали, разрушая наш семейный очаг? Тут уж альтернатива такова: либо адюльтер, либо семья и дети. Третьего не дано.
Сдерживая слезы, пролепетала:
— Ну, хотя бы Сонечку… Пусть Попо останется с вами, да. Вскорости появится Ромм, будет заниматься с ребенком. Мальчик должен иметь отцовское воспитание. Но отдайте дочку! Будьте великодушны.
— Я и так излишне великодушен. — Александр Сергеевич сузил губы. — У меня жену соблазнили, жизнь мою разрушили! Да другой бы на моем месте… Впрочем, ладно. Потому что я — это я, и мне дела нет, как себя вели бы другие. Хорошо, согласен, Соня поедет с вами. Остановитесь в нашем московском доме на Яузе. Более того, отдаю в ваше распоряжение подмосковное имение Братцево. Более того, обещаю вам и дочке выплачивать содержание. Чтобы вы ни в чем не нуждались. Как-никак, вы же все-таки Строгановы. А в моем роду не привыкли мстить, даже за предательство.
Тут Екатерина Петровна все-таки дала волю чувствам — разрыдавшись, нос уткнула в платочек. Муж ее спросил удивленно:
— Я не понимаю, отчего вы плачете? Разве что не так? Я вас чем-то обидел? Предложил меньше, чем хотели бы?
Дама замотала головой отрицательно:
— Нет, нет, отнюдь… С вашей стороны — это верх благородства… Я не ожидала. Вы своим благородством раздавили меня. Дали мне понять, как же вы чисты, а я омерзительна…
Он развел руками:
— Вот и понимай после этого женщин! Грубо, мстительно — плохо, благородно — плохо. Видно, сами вы не знаете, что хотите.
Собеседница покивала:
— Я в таком смятении… И порой говорю, не думая… — Вытерла глаза. — Извините меня, ради Богд, Александр Сергеевич. Понимаю, вам смириться трудно. Я на вашем месте вряд ли бы смогла… Но когда-нибудь, позже, по прошествии времени, попытайтесь меня простить. Не держите зла.
Строганов поднялся.
— Долг велит прощать. Христианский долг. Я вам благодарен, суцарыня, за счастливые те минуты, что случались в нашей совместной жизни. За таких прелестных детей… Злости не держу. Лишь одна печаль. Но печаль — не грех. Посему отправляйтесь с миром.