— Понимаю, ваша светлость. Не извольте беспокоиться — глаз с Попо не спустим.
Воронихин изменился за эти годы немного — чуть отъелся на баронских харчах, одеваться стал лучше, хоть по-прежнему скромно, но при всем при том оставался худощавым мужчиной двадцати восьми лет, тихим, немногословным и предпочитавшим оставаться в тени. Живописным и графическим работам Андрея мог бы позавидовать профессиональный художник, член Академии художеств, но вольноотпущенного интересовала больше архитектура: путешествуя с Роммом и Попо по стране, не жалел времени, зарисовывая в альбом церкви, особняки и торговые галереи, изучал их пропорции, впитывал чужой опыт.
Ездили они с небольшими перерывами целых пять лет: выезжали весной, возвращались в Петербург осенью. Побывали на Севере, в Олонецкой губернии, Карелии и Поморье, осмотрели соледобычу в Пермском крае, плавали по Волге до Нижнего и до Астрахани, а в другой раз — через Малороссию (Киев, Херсон) дальше в Крым, и потом до Молдавии и Дуная. Строганов-отец рассуждал при этом: сыну надо знать свое Отечество, замечательную Отчизу, за которую и кровь проливать не жалко. Мальчик слушался. Он уже прекрасно изъяснялся по-русски, хоть писал с ошибками.
Но была у Александра Сергеевича и другая цель этих путешествий: постараться вытеснить мысли сына о блудной матери. И действительно: с каждым годом у Попо уменьшалось желание повидаться с нею в Москве; Павел знал, что теперь у Екатерины Петровны новая семья (дама родила от Римского-Корсакова трех детей — все они записаны были Ивановичами, но фамилию получили вымышленную — Ладомирские), и смирился с этим, принял как должное. Письма не писали друг другу. Только с Соней, сестрой, он обменивался короткими поздравлениями с Рождеством или с именинами.
Ромм, конечно, выучил русский хуже Попо, говорил с акцентом, постоянно путал времена глаголов и рода прилагательных, но понять его выходило окружающим без труда. За прошедшие восемь лет гувернер сильно изменился: полысел, отрастил животик и очки сменил на более сильные; появились морщинки на лбу и от носа к подбородку; словом, в свои 37 выглядел на целые 45–50.
С подопечным поддерживал отношения вполне дружеские, но дистанцию сохранял, чтоб иметь право читать ему нотации. Требовал без скидок на возраст и положение. Мальчик его слушался, уважал, но по мере взросления чаще взбрыкивал, порываясь отстаивать свою независимость. Даже порой скандалил.
— Отчего вы не выучили урока, мсье Поль? — спрашивал наставник.
— Настроения не было, — огрызался тот.
— Это не причина. Мне отец ваш платит за то, чтобы научить вас чему-то дельному. Если вы не станете исполнять мои задания, я умою руки, тут же возьму расчет и уеду во Францию.
— Не пугайте, мсье Шарль, никуда вы уехать не хотите.
— Верно, не хочу. Просто вы меня можете подвигнуть. Если не возьметесь за ум.
— Господи, Боже мой! — потрясал кулаками маленький барон. — Как мне надоели эти слова — «долг», «учеба», «поведение», «ум»! Я устал! Я хочу иногда просто отдыхать. От зубрежки — формул, правил, всяческих законов химии и физики, теорем и дат истории! Просто отдыхать! Покататься верхом, поиграть с Андре в шахматы… Разве это грех?
— Хорошо, не грех, — соглашался Ромм. — Разрешаю вам нынче и в пятницу не учить уроков. До конца недели можете балбесничать. Но вот с понедельника будьте уж любезны возвращаться к занятиям. И не вынуждайте меня жаловаться вашему папа. Огорчать его скверным поведением сына было б негуманно.
— Нет, ни в коем случае! — с жаром реагировал мальчик. — Четырех дней безделья мне вполне достаточно. Обещаю с понедельника снова сделаться паинькой.
— Что ж, договорились.
Вытянувшийся за последнее лето Попо был уже на голову выше Ромма. Голос начал слегка ломаться, на лице появлялись прыщики, но растительность на верхней губе пока не пробилась. Возникал интерес к противоположному полу, а картины с обнаженными дамами и скульптуры античных богинь вызывали в нем странные реакции организма, о которых он стеснялся спрашивать даже у Андрея.
Несмотря на отроческую нескладность, Строганов-младший оставался красавчиком: вьющиеся темно-русые волосы, ясные синие глаза и по-детски припухлые ярко-красные губы. Если к этой внешности не забыть прибавить оригинальность ума и обширные знания, худо-бедно привитые мсье Шарлем, то получится портрет славного подростка, хоть и избалованного немало, но вполне достойного.
С сыном своего крестного — цесаревича Павла Петровича, Александром Павловичем, — он впервые познакомился осенью 1785 года в Гатчине. Будущему российскому императору, победителю Наполеона, в декабре должно было исполниться восемь лет.