Пробыли в Женеве двадцать месяцев. Слушали лекции видных тамошних ученых, колесили по главным городам, съездили в Италию, впрочем, ненадолго. Безмятежная жизнь просвещенных странников поменялась у них в одночасье: в середине апреля 1789 года получили известие из России — умер барон Строганов Александр Николаевич, общий родитель Григория и Андрея. Братья сидели сгорбленные, подавленные. Воронихин — более отрешенно, он считался ребенком незаконным, непризнанным и воспитывался фактически у чужих людей; видел отца в доме Александра Сергеевича несколько раз, даже был однажды представлен, без каких бы то ни было теплых чувств ни с одной из сторон; словом, папа, в отличие от дяди, никакого интереса к судьбе сына не испытывал (может, чисто внешне, кто знает). А Григорий вначале сдерживался, крепился, а потом вдруг расплакался, как ребенок. У Андрея подкатил комок к горлу. И, не думая больше об этикете, под наплывом чувств, обнял сводного брата крепко. Прошептал, гладя по спине:
— Ничего, ничего, держитесь. Бог дал — Бог взял.
Брат ответил искренне, тяжело вздыхая:
— Понимаю умом, конечно… Но на сердце рана…
Несколько мгновений сидели, тесно прижавшись друг к другу, вроде взаимно подпитываясь энергией.
— Коли выехать завтра, можно успеть на девятый день, — подсказал Воронихин.
— Ты поедешь? — поднял на него заплаканные глаза Григорий.
— Нет, увольте. Появление мое у вас в доме вряд ли будет понято правильно. Я схожу на его могилку по приезде, один. А уж вам непременно ехать надо.
— Да, поеду вместе с де Мишелем. — Сжал запястье брата. — За сочувствие спасибо, Андре.
— Ах, не стоит благодарности, ваша светлость.
— Прекрати мне говорить «ваша светлость», — покривился тот. — Вы с Попо на «ты», будь же и со мною, пожалуй.
— С превеликим удовольствием, ва… твоя светлость!
Оба улыбнулись невесело.
Больше Григорий к ним не возвращался. Де Мишель вернулся в Женеву один в первых числах мая и застал остальных путешественников в состоянии полной аффектации. И сильней остальных волновался Ромм — бегал по комнате, размахивая тонкими ручками, и выкрикивал отдельные невнятные фразы:
— Выборы! Он назначил выборы! Вы-то думали? Мы-то думали? О, парламент! О, Конституция!
Более спокойный де Мишель, раскурив трубочку, удивился:
— Выборы? Парламент?
Ситуацию прояснил Попо: из газет узнали, что король Франции Людовик XVI, подчиняясь настроениям в обществе, объявил о выборах в некий орган парламентского типа, где представлены будут не только аристократы с духовенством, но и третье сословие — фабриканты, банкиры, торговцы, ремесленники. А в Париже происходят волнения, многие требуют более широкого представительства простого народа.
Де Мишель сказал:
— Я боюсь, что его величество опоздал с реформами. Начинать надо было раньше. Посмотрите, как Англия живет — и король, и парламент, помогающий и торговлю обеспечить, и производство. Все довольны. Мы отстали от них навек.
Ромм воскликнул:
— Ой, подумаешь, Англия! Посмотри на Соединенные Штаты — не монархия, а республика, власть закона. Нам нужна власть закона! Кто б ты ни был — граф, маркиз, аббат, виноторговец или сапожник — все должны подчиняться закону на равных. Вот тогда будет справедливость.
— Как достичь этого?
— Надобно бороться.
И Попо, взволнованный речью гувернера, вторил мсье Шарлю:
— Да, бороться, бороться. Мы поедем в Париж бороться.
Воронихин старался их унять:
— Господа, очнитесь. Посмотрите на все реально. Мы должны окончить курс нашего учения. Дабы Александр Сергеевич не ругал нас за легкомыслие.
Младший Строганов саркастически рассмеялся:
— Тихий наш Андре променять готов битву за идеалы на застойный воздух библиотек. Понимаешь, в Париже делается история. И принять в ней участие — это шанс, даруемый нам судьбой. Не читать пыльные учебники, а нырнуть в гущу жизни! Сами сделаем то, что потом войдет в учебники. Неужели тебе не ясно?
— Дело не во мне, а в принципе, — продолжал упорствовать бывший крепостной. — Я ж не против Парижа. Мне в Париж тоже очень хочется. Там архитектура, Нотр-Дам и Лувр. Но в политику лезть не стану да и вам не советую.