Он ее любил — нежно, пылко, совершенно иначе, чем Теруаз или Феклу, — с Соней было полное совпадение чувств и мыслей, устремлений, вкусов. Вроде медовый месяц у них длился по сию пору, и хотелось находиться все время рядом, обнимать, целовать, говорить какие-то ласковые, нежные слова, делать лишь приятное. И такой образ жизни не надоедал.
Нет, они, конечно, иногда спорили, но по мелочам. Ссоры кончались быстро — кто-то непременно делал первый шаг навстречу.
Сашка рос не по дням, а по часам, хорошо развивался умственно и к пяти годам знал стихи Державина, Ломоносова и Крылова, звонко пел и играл гаммы на клавесине.
В 1796-м родилась у них девочка, окрещенная Натальей, а спустя три года еще одна — Аделаида, но в семье ее чаще звали просто Аглаей. И Попо отдыхал дома от дворцовых глупостей, забавлялся с детьми и читал им сказки. Говорил жене: «Может быть, и нам перебраться в Лондон? Жить в нормальной среде, без российской дряни, без тревог за будущее детей?» Софья удивлялась: «Разве ты сможешь без России? Без отца? Без русского языка?» Да, не сможет. Приходилось терпеть, стиснув зубы.
В первый раз супруга спасла его от неверного шага по весне 1799 года: прискакав домой, Строганов-младший сообщил жене, что уходит все-таки в действующую армию.
— Как? Зачем? Куда? — обомлела дама.
— Император назначил Суворова командиром союзнических войск в Италии. Я поеду с ним.
— Погоди, погоди, — перебила его благоверная. — Почему Суворова? Он седой старик.
— Он такой старик, что любого молодого обставит.
— Хорошо, и с кем ты собираешься биться?
— Так с французами.
— С теми французами, на которых ты молишься?
Он надулся.
— Я молюсь на других французов. Я сторонник тех, кто боролся за Конституцию 93-го года. Ромм, Робеспьер, Дантон, Сен-Жюст — вот мои кумиры. Их, увы, нет, их давно убили, и теперешняя власть во Франции не имеет ничего общего с революцией. Им нужна большая война, чтоб отвлечь народ от экономических трудностей.
— Хорошо, — повторила Софья. — Эти французы никуда не годятся, допустим. Но кого ты собираешься защищать в таком случае? Австрияков, чье господство в Италии — притча во языцех? Итальянцы хотят жить самостоятельно — вот с кем надо объединяться. А не с Австрией против Франции или с Францией против Австрии.
Побежденный Попо развел руками:
— Итальянцы одни ничего не смогут.
— Значит, и ты оставь их в покое. У тебя семья, дети. Дел в России невпроворот, а Италия — не твоя забота.
Он остыл, смирился, но для вида поворчал, отступая:
— Ладно, твоя взяла. Не поеду, значит. Но не думай, что я оставил мысль послужить Отечеству на поле брани.
Усмехнувшись, графиня Строганова сказала:
— Ах, Попо, Попо, ты совсем мальчишка. Бредишь мифами о военной славе. Успокойся, милый. Слава дипломата, к коей стремится Гриша, много, много краше. Или слава благотворителя — твоего отца. Или слава зодчего — Воронихина. А гордиться тем, что убил в баталии прорву народа, это грех. Это от лукавого.
— Ты не понимаешь.
— Ну, конечно, разве нам понять, мирным женам!
Мирная жена оказалась права: итальянские триумфы Суворова обернулись пирровой победой — отступая за Альпы, полководец потерял больше половины своей армии. И, попав в опалу, заболев, скончался вскоре после своего возвращения в Петербург. Так что Софья фактически спасла мужа от почти неминуемой гибели.
И второй раз спасла — в 1801 году. Обратила внимание на его предельную озабоченность в последние дни, отрешенность от нее и детей, и поэтому задала вопрос:
— Что-нибудь случилось, Попо?
— Отчего ты решила? — Он изобразил удивление.
— Ходишь, будто в воду опущенный, думы одолевают, видно. Интересно, о чем?
— О России, душенька, токмо о России.
— Поделись, откройся.
— Не могу, секрет.
— Мне казалось, ты мне доверяешь.
— Доверяю полностью. — Он потерся щекой о ее висок. — Даже батюшке на исповеди я не говорю больше, чем тебе.
— А тогда отчего сомнения?
Молодой граф замешкался, все-таки не решаясь произнести. Но потом вздохнул:
— Так и быть, скажу… Только, Софьюшка, обещай мне: никому ни слова, ни полслова, ладно?
— Да избави Бог! — осенила себя крестом.
— Тут намедни, в вихре бала в недостроенном Михайловском дворце… император… вроде бы шутя ко мне обратился: «А скажи мне, Строганов, ты ведь знаешь о заговоре против меня?» Я опешил, говорю: «Да клянусь Богом, ваше величество, что ни сном ни духом!» — «Ой ли? — спрашивает опять и заглядывает в глаза; а потом смеется: — Полно, — говорит, — верю, верю. Но коль скоро если что узнаешь, то доложишь мне точно?» — «Непременно, ваше величество. Слово дворянина».