Возвратился в Санкт-Петербург к Рождеству 1773 года. Выглядел отменно — посвежевший, поздоровевший, двухметровый красавец. Обнял сына — Федору стукнуло уже восемнадцать, был такой же рослый, как отец, но черты имел более изящные — повлияла порода Ягужинских. Обучался в Пажеском корпусе, чтобы делать потом карьеру при дворе, а в военные идти не хотел: ну и правильно, хватит того, что его отец послужил царю и Отечеству на полях Европы и в горах Крыма.
Сын спросил:
— Завтра новогодний маскерад в Зимнем, мы приглашены. Ты пойдешь?
— Уж не знаю, Федюня, право. Светская суета мне претит — эти никчемушние разговоры, танцы, гвалт…
— Ах, да ты совсем стал бирюк у себя в деревне. Соглашайся, папенька. Вместе порезвимся.
— Маменька-то едет?
— Непременно, а как же!
— Ну, вот видишь. Мы по-прежнему с нею в распре. Ехать в разных каретах глупо, а в одной как-то несообразно.
— Ничего нет проще: ты, насколько я знаю, приглашен на обед к Потемкину завтра?
— Да, имел честь.
— После с ним в карете и отправляйся.
— Да удобно ли?
— Вы же с ним друзья и соратники по турецкой кампании. Он и сам тебя пригласит, вот увидишь.
— Коли пригласит, то не откажусь.
— Стало быть, до встречи на маскераде! То-то выйдет весело!
А Потемкин в то время не был еще в зените славы, хоть и пользовался благосклонностью государыни, разрешавшей ему приватную с ней переписку. Но с Петром Федоровичем продолжал дружить, и нередко вместе они охотились, а потом бражничали, запивая свежую кабанятину молодым вином.
— Здравствуй, здравствуй, Апраксин, — руки развел для братских объятий однополчанин. — Рад тебя видеть преисполненным сил и энергии. Хорошо бы и мне отдохнуть в деревне. Но дела не отпустят. Да и матушка-хозяюшка тож… Ты-то со своей не пошел на мир?
— Да какое там! Хуже не бывает. Видимо, подам на развод.
— Те-те-те, — щелкнул языком Григорий Александрович. — Церковь разводы не поощряет. Очень веские нужны аргументы.
— Аргумент один — женина неверность. Я рогат — это факт. И свидетелей их амурных свиданий предостаточно.
— Не страшишься огласки-то?
— А чего страшиться, коли все уже и так знают? Надо довести дело до конца. Я надеюсь, ежели чего, ты замолвишь слово перед матушкой-хозяюшкой?
— Разумеется, окажу всякое содействие.
За обедом, при посторонних, говорили на отвлеченные темы, а затем Потемкин, как предполагал Федор, пригласил приятеля ехать вместе на маскарад. Оба по дороге в карете нацепили карнавальные маски: Петр Федорович синюю атласную в серебристых звездочках, а Григорий Александрович — красную бархатную с крючковатым носом и довольно узкими прорезями для глаз, что скрывало его бельмо на правом зрачке. Будучи оба в париках (у Потемкина рыжеватосерый, у Апраксина белый) и в партикулярном платье (Петр Федорович в темно-зеленом камзоле с золотым шитьем, а Григорий Александрович в светло-фиолетовом с блестками), запросто могли рассчитывать на неузнаваемость — первое условие подобных увеселений, где простой поручик мог зафлиртовать с именитой фрейлиной, а наследник престола, наоборот, снизойти до какой-нибудь скромной барышни.
Зимний дворец был в огнях, слышалась бравурная музыка, а кареты с гостями следовали к парадному входу одна за другой. Дамы с пышными высокими париками и глубокими декольте, кавалеры в чулках и изящных туфлях с пряжками, ароматы дорого парфюма, а порой и нюхательного табака, слуги-арапы в ливреях, вазы с фруктами, бледно-желтое и рубиновое вино в бокалах, оживленные речи — вся эта кутерьма поглотила Потемкина и Апраксина, закружила водоворотом, и они то теряли друг друга из виду, то внезапно опять встречались, улыбаясь и кланяясь.
— Распознал матушку-хозяюшку? — на ухо спросил приятель с усмешкой.
— Нет, а в чем она нынче?
— Не скажу, а не то еще увлечешь с собою супротив моего желания.
— Да помилуй Бог!
— Я шучу, шучу. Догадайся сам. Токмо будь осторожен и не спутай с какой-нибудь Дашковой.