Побледнев, Микиткин снова вытянулся во фрунт.
— Никак нет, ваша светлость!
— Молчать! Смир-но! Кто твой командир?
— Вахмистр Андреев.
— И его в Сибирь, коли научить рядовых не может уважать генерал-адъютанта. Вместе по этапу пойдете.
Часовой выдохнул плаксиво:
— Пожалейте, ваша светлость, не губите во цвете лет.
— Ишь, как заговорил! «Пожалейте во цвете лет!» Вот негодник!.. Ладно, считай, разжалобил, я сегодня добрый. Hа тебе пятиалтынный серебром. — Он достал монетку и засунул в набрюшный кармашек рядового. — Это за молчание, коли вахмистр Андреев у тебя спросит. Скажешь: никого не видел, ничего не слышал, все спокойно. Ясно?
— Так точно, ваша светлость. И премного благодарен.
— То-то же, голубчик.
Петр Федорович поднялся по крутой деревянной лестнице, насчитав не менее 80 ступенек, и, пофыркав от сердцебиения, оказался почти что на чердаке Зимнего дворца. И в самом уже Фрейлинском коридоре неожиданно столкнулся со вдовой Чарторыжского: оба знали друг друга по балам в Павловске, у великого князя Павла Петровича. Дама удивилась:
— Господин Апраксин? Вот какой сюрприз! Как вы здесь?
— Здравствуйте, сударыня. Волею обстоятельств, волею обстоятельств токмо… будучи помолвлен с мадемуазель Разумовской…
— Вы помолвлены? Я не знала. Очень рада за вас. А плутовка все бубнила, дескать, не скажу, тайна. Но теперь понятно… Ну, так вот ея комнатка — третья справа.
Генерал щелкнул каблуками.
— Гран мерси, дражайшая Софья Степановна. И пожалуйста, не докладывайте обер-гофмайстерине о моем визите. Не желаю неприятностей для Елизаветы Кирилловны.
— Ну, само собою. Можете на меня рассчитывать.
Подойдя к двери, тихо постучал костяшкой согнутого пальца. И в ответ услышал: «Да-да, сильвупле, антре». Он зашел.
Разумовская вскричала от радости и, ничтоже сумняшеся, бросилась ему на шею.
— Господи! Неужто? Вы пришли? Я уже не чаяла — государыня отменила карты…
— Как я мог не прийти, любимая? — Он поцеловал ее крепко.
— Как же вы прошли? Я-то думала вас перехватить после карт, дабы провести черным ходом…
— Русский генерал где угодно прорвется, мадемуазель.
— Это верно. — И прильнула к нему совсем по-детски. — Не желаете кофею?
— О, помилуйте, Лизонька, мне до кофе ли, коли вы у меня в объятиях?!
— Да, конечно, простите… Я сама не знаю, что говорю… Погодите, дверь сейчас замкну…
О, мгновения пылкой страсти! О, разбросанная повсюду одежда! О, видавший виды диванчик, смятая постель, съехавшие простыни!.. Он, закинув голову, выпятив кадык и оскалившись, захрипел зверино и самозабвенно излил в нее свое семя, А потом склонился и поцеловал в губы. Лиза подняла влажные ресницы.
— Милая, ты плачешь?
— Да, любимый, от счастья.
— Я люблю тебя.
— Я тебя просто обожаю.
Отдыхали, обнявшись. Петр Федорович, приходя в себя, оглядел ее комнатку. Маленькая, серая. Кроме диванчика в стиле ампир — пара кресел, обитых ярко-зеленым ситцем, столик с тазиком и кувшином, зеркало в раме на стене. Вешалка с платьями в углу. И окошко без занавесок.
— Думал, что фрейлины ея величества проживают более богато.
Разумовская улыбнулась:
— Мне еще повезло, что светелка сия отдельная. Многие делят одну на двоих, с деревянной перегородкой между. Рядом — слуги… А за время дежурства так набегаешься по нашей лесенке, что потом ног не чуешь.
— Уж не синекура.
— Отнюдь.
Снова обнимались, целовались, ласкались. А потом уснули, тесно прижавшись друг к другу.
Генерал очнулся от шепота Лизаветы:
— Петечка, любимый… Надо бы вставать. Скоро рассветет, и тебе пора.
Он открыл глаза и поцеловал ее в губы. Начал одеваться. Обнял на прощанье:
— Я уже мечтаю о новом свидании, ласточка моя.
— Да, я тоже.
— Коли государыня пригласит на карты, снова у тебя.
— Только я сама тебя проведу, не через часового. От греха подальше.
А когда он ушел, истово молилась, стоя на коленях под образами и благодаря Богоматерь за все произошедшее. Вытерла слезы, встала, затянула в окно, выходящее на Дворцовую площадь. Было видно, как сменяется караул у ворот.
— Господи, — попросила, — помоги ему. Заодно и мне. Помоги нам обоим. Выстоять и соединиться. — И, перекрестившись, остудила ладони на холодном стекле.