У ворот крепости он увидел коляску с поднятым верхом, из которой выскочил Федор, сын его, и, раскрыв объятия, побежал навстречу.
— Папенька, родимый, как я рад тебя снова видеть!
— А уж я как рад, дорогой Федюня!
Трижды облобызались, смахивая радостные слезы.
— Я надеюсь, мой арест не ухудшил твоего положения в Пажеском корпусе?
— Совершенно. Посудачили день-другой, а потом забыли.
— Слава Богу.
Поместились в коляску и велели кучеру ехать домой.
— Маменька-то что? В монастырь уехала?
— Да, еще в мае. Написал ей письмо, и она ответила, что пока в послушницах, постриг будет, вероятно, не раньше следующего года, по весне.
Петр Федорович насупился.
— Ах ты Господи, сколько ждать еще…
Сын смолчал.
— А о Лизе Разумовской ничего не слышал — как она?
— Как же, как же, знаю, от сестры ея, Натальи Кирилловны Загряжской.
— Ты знаком с Натальей Кирилловной? — удивился отец.
— Да, представь. Государыня посещала наш Пажеский корпус, и ея сопровождали две фрейлины, в том числе и Наталья. Так Загряжская нарочно подошла ко мне и сказала в утешенье несколько слов — мол, сочувствует и тебе, и Лизавете Кирилловне.
— Чудеса! Что же Лизавета?
— По словам сестры, пребывает теперь в Москве, в доме у Васильчиковых.
— Как в Москве? Отчего в Москве? — изумился Апраксин-старший.
— Попервоначалу, по указу императрицы, месяц провела в какой-то обители, но потом Кирилла Григорьевич понемногу смягчился и позволил дочери возвратиться в дом. А племянница, Софья Осиповна, дескать, подсказала: не противься их желанию с Анной Кирилловной ехать вместе в Москву. От Апраксина и досужих разговоров подальше. Так оно и вышло…
— От меня подальше, — проворчал Петр Федорович. — Хитрецы, мать их так разтак! Что ж, в Москве тоже хорошо. Я люблю Москву…
— К ней отправишься? — посмотрел на него Федор вопросительно.
— Не исключено. Отдохну чуток, сил поднаберусь после крепости… — Он взглянул на отпрыска как-то виновато. — Ты не сердишься на меня, Федюня?
Тот не понял:
— Да за что, папенька, родимый?
— За раздоры с маменькой. За любовь к иной даме…
— Господи, помилуй! Я не мальчик о пяти лет и могу понять. В жизни у людей всякое случается. Надо уважать выбор своих родителей, нравится он тебе или нет.
Генерал сжал его ладонь.
— Благодарен на такие слова, сынок. Как я счастлив, что имею в твоем лице настоящего друга!
Прикатили на Миллионную. Дом Васильчиковых по соседству выглядел безжизненным. У Петра Федоровича сжалось сердце: Лиза далеко, без него, и уже рожать ей скоро; нет, ее сестра, конечно, поддержит, но ведь он отец этого ребенка и хотел бы быть тоже рядом. Ехать к ней в Москву? Вероятно. Но обдумать надо, как бы снова не наломать дров: Ягужинская еще не монашка, значит, он законный супруг, значит, положение его по-прежнему уязвимое — «двоеженец», «прелюбодей»… Надо действовать крайне осторожно.
После полугода отсутствия дом ему показался ласковым и добрым. Умиленно ходил по комнатам, трогал с детства знакомые вещи — кресла, шкафчики, письменный стол в кабинете, принадлежавший еще отцу, Федору Андреевичу, тоже генералу и камергеру… Сел за стол, вытащил из папки чистый лист бумаги, обмакнул гусиное перо в фиолетовые чернила. Быстро написал: