— Как сие понять — «не позволит»? Я ведь не холоп ему. И хотя он старше меня по званию, приказать мне не может, ибо я в отставке.
— Нет, приказывать станет императрица. Уж ея-то вы ослушаться не посмеете.
— Все равно понять не могу: отчего она пляшет под его дудку?
— Тс-с, не употребляйте подобные дерзкие выражения, кто-нибудь услышит… — Перешла на полушепот: — Да, она попала в щекотливое положение… Из-за братцев наших…
— То есть как?
— Брат Петруша, как известно, летом женился на Чарторыжской и тем самым сделался отчимом Симеону. И имеет право усыновить мальчишку. Он не собирается, но императрица трепещет, всячески умасливает его, деньги дарит, чтобы отослать молодых за границу… А с другой стороны — брат Андрюша. У великой княгини, говорят, с ним амуры… Тс-с, молчите. Государыня негодует. Получается, что она целиком зависит от решений папеньки нашего, ибо только он властен над сыновьями. Вот и рассудите.
Петр Федорович простонал убито:
— Заколдованный круг, Господи, прости! — Помолчал какое-то время, но потом заметил: — Впрочем, знаю рыцаря Ланселота, в чьих реальных силах одолеть нашего дракошу.
Хмыкнув, дама спросила:
— Под дракошей вы имели в виду моего родителя?
Генерал смутился:
— Миль пардон, мадам, я привел не слишком удачную аллегорию…
— Не беда, я не обижаюсь. Кто же сей славный Ланселот?
— Ясно, кто: Потемкин. Мы друзья.
— Ах, ну да, ну да. Мой супруг тоже вхож к нему. Общими усилиями, может, и получится…
— Надобно попробовать, Наталья Кирилловна. — Он невесело улыбнулся. — У меня нет иного выхода.
"Муж мой дорогой — пусть пока невенчанный, это ничего не меняет, — Петенька, любимый! Я была счастлива несказанно получить от тебя письмо и узнать, что тебя уже отпустили. Я, как видишь, тоже не в обители, а в прелестной нашей Первопрестольной, с удовольствием дышу чистым арбатским воздухом, ем румяные московские калачи и любуюсь здешними маленькими церквушками. Ах, какой Благовест стоит в Москве по утрам! Слушаешь колокольный перезвон малиновый, и душа радуется. Да, вторая столица наша не такая чинная, не такая холеная, но она русская, родная, по сравнению с чопорным, гранитным, европейским Санкт-Петербургом. Я жила бы вечно в Москве! Впрочем, будет, как ты вздумаешь. Где ты — там и счастье.
Анна больно уж страшится твоего приезда сюда, говорит, мол, опять выйдут неприятности. Не пойму, отчего? Станем жить пока разными домами, дабы соблюсти все приличия, будешь навещать маленького, как родится, а когда сбросишь узы Гименея, тут же обвенчаемся. Нешто папеньке и тем более государыне-матушке больше нечем заняться, кроме как нас гонять? Нешто мы страшнее, чем Пугачев? Разве ж любить друг друга, как мы любим, это грех? Никому ничем не мешаем, никого не губим, ничего не просим, окромя одного: дайте жить в любви и согласии, не тревожьте нашего счастья! Отчего люди так недобры? Может быть, завидуют?
Петенька, любимый, поступай как знаешь. Я приму любое твое решение. Ты мой свет в окошке. Только о тебе думаю. И еще о маленьком нашему меня под сердцем. Он, еще не родившись, тоже очень тебя любит, своего родителя драгоценного.
Низко кланяется тебе обожающая тебя Лиза».
Петр Федорович плакал над письмом, написал ответ, но потом порвал — в ожидании приема у Потемкина. Фаворит не спешил встречаться с однополчанином, лишь отделался короткой строкой: «Извини, я теперь страшно занят и пришлю за тобою, как выгорит». Очень долго не выгорало. Генерал понимал, что сейчас для властей время неспокойное: на Урале шалят разбойники во главе с самозванцем Пугачевым, и Потемкин помогает отправлять на Яик войска, а Апраксин с его личной жизнью только путается у них под ногами. Приходилось ждать и томиться у себя в четырех стенках. Дом уже казался петропавловским казематом, ничего не радовало вокруг, и кусок хлеба не лез в горло.
Наконец, свершилось: прискакал нарочный из Зимнего с приглашением на аудиенцию. Петр Федорович помчался.
В комнатах, отведенных Григорию Александровичу, было более чем роскошно: все сияло золотом, янтарем, бриллиантами. Дорогой шелк обоев. Экзотические породы дерева на паркете. Сам Потемкин обстановке подстать (не в пример тому, как ходил год назад): шитый золотом шлафрок, кружева возле шеи, перстни с изумрудами и рубинами. Походил на кота, объевшегося сметаной. Усадил Апраксина в кресло:
— Извини, что не сразу принял. Дел невпроворот. Турки наседают, Запорожская Сечь бунтует, а еще этот Емельяшка поганый… Тьфу, мерзавцы! Выжечь первых, и вторых, и третьих каленым железом! А друзей забываю… Выпить хочешь? У меня французское, прямо из Прованса.