— Правда, правда, — не совсем уверенно ответил Апраксин; эти груднички, не оформившиеся еще в симпатичных бутузов, напрягали его (с Федей было точно так же — до его четырех-пяти месяцев). — Превосходный малыш. Скоро обвенчаемся и запишем его на мою фамилию.
Женщина просияла:
— Скоро? А когда?
— Думаю, что к лету. Анна Павловна к сему времени верно пострижется.
— Вот и славно выйдет.
Пили чай в столовой. Москвичи расспрашивали петербургского гостя о столичных новостях.
— Правда, что ея величество недолюбливает невестку?
— Врать не стану, не знаю. Но Наталья Кирилловна говорила, будто у великой княгини более чем дружеские связи с братцем вашим, Андреем Кирилловичем. Может быть, поэтому?
— Да, я тоже слышала, — подтвердила Анна Кирилловна. — Якобы она настраивает царевича против матери. Упрекает свекровь, что не хочет передать сыну трон. Ведь формально Екатерина править должна до совершеннолетия Павла. А ему исполняется двадцать один в этом сентябре.
— А свекровь упрекает невестку, что никак не обрадует ея внуком, — замечал Василий Семенович. — Мне мой брат рассказывал…
— Господи, о чем вы толкуете? — упрекала родичей Лизавета. — Все эти дворцовые сплетни только горечь оставляют на сердце. Пусть цари сами разбираются в своем доме. Я так рада жить в Москве, в стороне от этих интриг.
— Ты от них уехала, а они к тебе приехали нынче, — отозвался Апраксин. — Нам от них никуда не деться, душенька.
— Это-то меня и тревожит.
Вскоре генерал начал собираться обратно в Пречистенский дворец: вечером намечались карты у императрицы, и его пригласили также. Обещал заглядывать в дом к Васильчиковым каждый Божий день, про себя подумав, что, возможно, и ночь…
В первое время так и выходило.
Но уже где-то по весне государыня с глазу на глаз сообщила нашему военному:
— Разумовский мне прислал новое разгневанное письмо, знаешь?
— Нет, откуда ж знать? Чем же он теперь не доволен?
— Да все тем же. Пишет, что преступные отношения его дочери с генералом Апраксиным продолжаются по сей день как ни в чем не бывало, между тем как Анна Ягужинская до сих пор не постриглась.
— Скоро пострижется.
— Вот и нет. Ведь она возвратилась в Петербург.
Петр Федорович ахнул:
— То есть как — возвратилась?!
— Очень просто. Говорят, раздумала принимать схиму.
— Быть того не может.
— Верь — не верь, токмо у меня сведения надежные.
— Я немедля отправлюсь восвояси и узнаю сам.
— Да уж, сделай милость, голубчик, — согласилась императрица. — Как-нибудь воздействуй на свою половину. А иначе мне придется вновь тебя и Лизу силой разлучить. Я бы очень этого не хотела: я всегда на стороне любящих сердец. И тем паче у вас сынишка…
Генерал прижал руку к сердцу:
— Можете не сомневаться, ваше величество: я употреблю все мое влияние, дабы разрубить сей гордиев узел.
— Постарайся, пожалуй.
Северная Пальмира встретила его теплым ветерком с Финского залива, «плачущими» сосульками с крыш и подтаявшими сугробами снега. Дворники скребли тротуары, грелись на солнышке коты в окнах, а наряды петербуржцев на улицах начинали из угрюмых темных зимних тонов понемногу расцвечиваться яркими весенними.
Удивившийся негаданному приезду барина мажордом закланялся и зашаркал ножками по паркету. Не ответив на его здравицы, Петр Федорович раздраженно спросил:
— Анна Павловна у себя?
— Точно так, ваша светлость, где ж им быть, пребывают в собственном будуаре.
— Пусть Марфушка доложит: дескать, я хочу ея видеть.
— Сей момент распоряжусь, не извольте беспокоиться.
Подуставший в дороге генерал не спеша поднялся по лестнице. Прибежавшая горничная Марфушка засуетилась:
— Не прикажете чего принести — водочки, винца?
— Нет, простой воды.
— Может, квасу?
— Хорошо, квасу.
— Клюквенного, яблочного, брусничного?
Он махнул рукой:
— Да неси хоть какой-нибудь!.. Ладно, яблочного давай.
Опустился в кресло. Мягкий, прохладный квас освежил немного, умиротворил. В голове как-то прояснилось.
Медленно прикрыл веки. Вдруг почувствовал, что бессонная накануне ночь (донимали клопы на почтовой станции) начинает сказываться на нем, делая руки-ноги ватными, убаюкивая, расслабляя… Но, услышав легкую походку жены, сразу встрепенулся.
Анна Павловна в высоком чепце и бесформенном пеньюаре выглядела совсем по-домашнему. Вроде и не ездила на моленье. Все такая же гибкая, аристократичная, с ядовитоязвительным взором. Поздоровалась, чуть картавя: