— Я готов, сэр.
— Чудеса, да и только. Как вам удалось? Не дадите рецептик? Ведь иной раз тоже бывает необходимо… быстро «подлечиться»…
Роджерсон потешно зафыркал.
— Есть одна метода… Ничего сверхъестественного… Окатиться ушатом ледяной воды из колодца и потом осушить пинту чая с имбирем, медом и лимоном. Как рукой снимает.
По дороге к Васильчиковым Петр Федорович спросил:
— Как здоровье ея величества?
Медик посмотрел на него чуть пренебрежительно:
— Вы хотите, сударь, чтобы я открыл вам врачебную тайну?
— Боже упаси! Просто мне идти к ней по делу, и хотел бы знать, как ея настрой, самочувствие…
Тот помедлил, обдумывая будущие слова, и потом изрек:
— Настроение ниже среднего. Положение, в котором она находится, действует ей на нервы. Мелочи, запахи, вкусы — вызывают сильное раздражение. Если даме сорок пять, это всегда непросто…
— Значит, лучше к государыне пока не соваться, — подытожил Апраксин.
— Да, сэр. Без особой надобности я бы повременил.
Осмотрел ребенка, выслушал его стетоскопом, заглянул в рот и измерил температуру, вдвинув градусник ему в попку. Наконец, сказал: это не ложный круп, как считали предыдущие лекари, а всего лишь простуда, осложненная кашлем; надо насыпать горчицу в шерстяные носочки и давать больше теплого питья с малиновым вареньем, а от кашля — корень солодки; через два-три дня состояние, пожалуй, улучшится; если что — зовите меня без стеснения; а от денег категорически отказался, но поужинал вместе с Апраксиным с удовольствием.
На другое утро Петр Федорович, лежа в постели у себя в комнате Пречистенского дворца, долго размышлял, как ему действовать в дальнейшем, и решил передать царице бумаги через Потемкина — тот подловит благоприятный момент и доложит о затеянном ими деле. Да, Потемкин — самый верный ход. Уж ему-то она не откажет. А тем более, по бродившим при дворе слухам, вскоре собираются они обвенчаться. Значит, ссориться со своим нареченным Екатерина не станет.
Но судьба распорядилась иначе. Не успел генерал подняться, вымыться и побриться, как вошедший нарочный объявил волю самодержицы: сей же час к ней явиться на аудиенцию.
— Сердится? — спросил Петр Федорович, обмирая.
— Никак нет, ваша светлость, но приказы отдают больно уж решительно.
— Это не к добру.
Облачившись в мундир, сапоги, натянув парик, треугольную шляпу сжав в руке, поспешил к царице.
Та сидела в кресле, будучи в просторных одеждах, совершенно скрывавших ее беременность. Посмотрела на графа сквозь лорнет насмешливо.
— Ух, какой вояка, хоть сейчас на парад.
— Рад стараться, ваше величество, — отчеканил Апраксин.
— Вот и постарайся. Послужить мне опять не хочешь?
— На войну? — удивился он. — Но ведь с турками у нас замирение?
— Да какие турки! Наши расшалились. С Пугачевым-то, слава Богу, справились, но отдельные шайки еще лютуют. Надо постращать.
Кончики его губ опустились книзу.
— Нешто без меня нет жандармов? — глухо произнес. — Вон Суворов Пугачева брал с удовольствием.
— Стало быть, не хочешь?
— Я с народом российским не воюю, ваше величество.
У нее округлились и без того круглые глаза за очками.
— Вот как заговорил! Я, получается, воюю со своим народом? Это не народ, мон шер ами, а разбойники. Но коль скоро ты сочувствуешь бунтарям, значит, сам бунтуешь и тебя в узилище надобно.
Генерал ответил:
— Бунтарям не сочувствую ни малейшим образом, но и не сражаюсь. Дело мое — сторона. Я в отставке. И желаю мирным жителем оставаться.
Государыня усмехнулась:
— Интересно, как бы ты, голубчик, запел, если бы холопы твои стали жечь и грабить твою усадьбу, а твою жену сильничать. Тоже устранился?
— Я холопов бы не довел до подобной крайности.
— Значит, я, по-твоему, довела? Уж не забываешься ли ты, Петр Федорович? Понимаешь, кому дерзишь?
— Ах, помилуйте, ваше величество, у меня…
— Хватит. Баста. Коль не хочешь служить — не надо. Что там у тебя с Ягужинской? С чем приехал из Питера?
Он достал из-за пазухи мундира две бумаги, сложенные вчетверо, протянул Екатерине с почтением. Та взяла, первым пробежала глазами обращение Павла. Бросила на столик, только промахнулась, и письмо соскользнуло на пол. Проронила с неудовольствием:
— Мой сыночек — большой добряк. Попросил его Разумовский — он и подмахнул, не подумав. Как такому доверить всю империю? — Покачала головой огорченно. — Пустит прахом страну. Вот не повезло! — развернула расписку Анны Павловны, углубилась в чтение. Подняла глаза: — Грамотка-то филькина.