Поселили его здесь же, в кремле, в небольшом флигельке губернаторского дома, пара комнаток — спальня и столовая, комната для слуг, сени и чулан. Написал письмо сыну, чтобы тот прислал денег (жил пока взаймы), отсыпался худо-бедно, отъедался, выходил на крылечко постоять на морозце, с удовольствием щурясь на зимнем солнышке. Доктор Кауфман осмотрел больного, взял анализы, на другой день пришел к нему с заключением: у Петра Федоровича гельминты, проще говоря — глисты, где-то им подхваченные, видимо, от неважно прожаренной свинины; извести их непросто, но можно; он пропишет средство, надо принимать регулярно три-четыре месяца. Генерал от души поблагодарил, расплатился щедро; врач не взял сумму целиком, отсчитал положенный гонорар, остальное вернул со словами: «Это лишнее. Вот когда поправитесь — вместе и отпразднуем».
А в конце февраля неожиданно появился Федор — возмужавший, похорошевший, в лисьей шубе и лисьей шапке.
Получив от отца письмо, отпросился у начальства на две недели, ехал споро по санному тракту через Ярославль и Нижний и проделал расстояние от Питера до Казани за четыре дня. Обнимался, целовался, тискал дорогого родителя, говорил, что все теперь наладится и его, Федора, карьера, может быть, отныне побежит быстрее.
— А невесту-то присмотрел уже? — интересовался Апраксин-старший.
— Да помилуй, папенька, до невесты ли? — не хотел сознаваться младший. — Был я сын опального генерала — кто отдаст за такого дочку? Пробавляюсь необременительными амурами. И какие наши годы? Лет до тридцати можно не обзаводиться семейством.
Вместе погуляли по городу, выходили на Волгу, скованную льдом, и смотрели, как местные рыбаки удят окуней, провертев коловоротами лунки. Федор познакомился с губернаторской дочкой Анастасией, о 17 лет, худенькой застенчивой девушкой, с ходу объяснился в любви и заверил, что строчить ей письма станет из Петербурга каждый день. Та поверила.
Погостив у отца четыре дня, ускакал обратно. Петр Федорович долго переживал его приезд, вспоминал, умиляясь каждой детали, как влюбленный юноша вспоминает все подробности встреч с избранницей своего сердца. Но потом, к середине марта, чувства улеглись, генерал снова ощутил свое одиночество, заскучал, затомился в четырех стенах.
Писем из Москвы не было. Может, Лиза не получала весточки от него? Или что-то случилось? Неужели и вправду их разлука погубила ее любовь? Как ему теперь жить? Да и стоит ли жить вообще?
Может, написать еще раз? Ей или кому-то? Например, ее сестре Анне? Тоже неудобно. Или князю Волконскому? Онто знает про своих подданных каждую деталь. Только вдруг старик будет недоволен? Не успел отпустить Апраксина из монастыря, как пошли прошения… Нет, не нужно. Может быть, Загряжской? Ведь она, говорят, в Москве. Но у генерала не было ее адреса. У кого узнать? Попросить Мещерского? Он человек официальный, и ему ответят. Но идти на поклон к губернатору очень не хотелось. Он и так сделал для Апраксина слишком много. И опять грузить просьбами совесть не позволит.
Петр Федорович окончательно скис. Даже не хотел принимать лекарства. Ну, глисты — и черт с ними. Пусть сожрут его изнутри. Раз не нужен он никому на свете. Только сыну Федору, да и то не больно.
Утром 1 апреля он проснулся рано и отправился в церковь на заутреню. Долго, долго молился перед образами. Целовал икону Казанской Божьей Матери. Бил земные поклоны.
А когда возвратился в кремль, то увидел у дверей своего флигелька возок. Удивился: кто бы это мог быть? Поспешил вовнутрь. И вначале даже не понял, кто к нему в темноте сеней бросился на шею с радостными криками. Сердце так и обмерло.
То была Лиза.
Да она получила его письмо. И решила сразу ехать в Казань. Но внезапно заболел Сашка, целую неделю метался в жару, а потом две недели ушло на его выздоровление. Брать ребенка в дорогу показалось рискованным, и пришлось оставить сына сестре до лета.
— Погоди, может, к лету мне позволят вернуться в столицы, — говорил Петр Федорович, пожирая свою теперь уже законную половину глазами и целуя с нежностью. — Ведь не век же мне в Казани сидеть.
— А чего? — отвечала Лиза. — Городок милейший, тихий, чистый. Купим домик где-нибудь вне кремля, но на берегу Волги. Заживем втроем. Бог даст, новых народим деток.
— Я, конечно, за, — соглашался генерал. — И особливо касательно новых деток. Но вначале хотел бы все ж таки узнать о своей участи. Надо ли обзаводиться хозяйством в Казани, коль меня отпустят? Напишу Потемкину, как он скажет, так и поступлю.