Жалко старика. Надо бы поехать проститься. Даже если и не отец — столько лет был при мне, у трона, столько сделал доброго для России! Основал воспитательные дома в Питере, Москве и губерниях, Смольный институт, много лет возглавлял Академию художеств и привлек Фальконета для сооружения памятника Петру. Мы всегда дружили. Я была на свадьбе Bibi и крестила ее детей… Надо бы поехать, надо, надо, но опять ведь пойдут разговоры про наше родство! Мол, похожа на него и вообще ношу черты рода Трубецких. Если б не была государыней — пусть, не страшно. Но царица не может быть бастардом! Если я бастард — значит, узурпаторша. Узурпировала власть дважды: сбросив с трона мужа, Петра Федоровича, и затем не отдав бразды правления Павлу — в день его совершеннолетия… Для чего мне это роптание? Меньше поводов для досужей болтовни — жизнь спокойнее. Прежде, чем уйти, я должна завершить два великих дела с Суворовым — реставрировать Бурбонов во Франции и очистить Константинополь от турок. Павел и Саша с Костей могут одни не справиться…
А поехатъ-то надо, надо. Как же не проститься? Он и Лешу моего, Бобринского любил, столько сделал для его воспитания в Кадетском корпусе… Разве только поехать тайно? Чтоб никто не знал и не оставалось никаких записей в камер-фурьерском журнале? Взять с собой в напарницы Королеву — эта не продаст. Надо всё обдумать как следует…
Размышления ее прервал Гавриил Романович Державин, председатель Коммерц-коллегии, но по-прежнему исполнявший обязанности кабинет-секретаря императрицы. Он всегда бы одет безукоризненно — в полном соответствии с этикетом, в парике, надушенный и улыбчивый. Шаркнул ножкой.
— Как идет подготовка к тезоименитству?
Тот ответил:
— Полным ходом, ваше величество. Все необходимые продукты закуплены, залы украшаются, а балет репетирует.
— Ода твоя готова ли?
— Да, вчерне готова. Но еще не доволен отдельными пассажами, буду улучшать.
— Улучшай, улучшай, голубчик. На тебя надеюсь. Мне-то недосуг вникать во все мелочи будущего праздника — ты уж постарайся.
— Уж не огорчу, сделаю как велено.
— Ты присядь, дружок. Дело есть. — Помолчала, пожевала губами. — Знаешь ли про Бецкого?
— Кто ж теперь не знает! Петербург — как большая деревня, все про всех всё знают.
— Похороны надо устроить скромные, но достойные. Привлеки к сему Федю Ростопчина и еще Колю Салтыкова. Скажешь — по моей воле. А с Архаровым я сама переговорю — похороним в Александро-Невской лавре. Отпевание там же, в Благовещенском соборе. Службу заупокойную пусть ведет кто-нибудь не очень высокий.
— Может, архимандрит Анастасий?
— А, законоучитель в Кадетском корпусе? Очень хорошо.
— Надо ли ожидать присутствия вашего величества?
Опустив глаза, самодержица сделала вид, будто ищет у себя на столе важную бумагу. Повозившись и пошелестев, снова обратила взор на Державина:
— Что, прости?
— Соблаговолите ли присутствовать на прощании?
— Недосуг, недосуг, голубчик. Да и чувствую себя скверно при такой жаре. А стоять в церкви в духоте вовсе не смогу. Упаду без чувств. Думаю, что проку от этого выйдет мало, верно?
— Совершенно верно, матушка-государыня.
— Ну, ступай, боле не держу. Если всё устроишь, как я желаю, награжу по-царски.
— Выше головы прыгну.
Как же надоело юлить и лавировать! Участь императрицы — самая печальная участь на свете. Не могу поехать на похороны к собственному отцу. Или названному «отчиму». Это все равно. Десять раз подумаешь: что кругом скажут, как сие расценят. Вечно на виду. Вечно под прицелом. Одинокая и несчастная. Стоят ли все богатства и власть тихого семейного счастья? Отчего невозможно то и другое одновременно? Я всегда хотела властвовать над другими. Будучи сто раз убежденной: там, где власть, там и деньги, там и персональное счастье. Анне получается. За одно расплачиваешься вторым. И теперь уж поздно что-то в жизни моей менять. Значит, на роду так написано. Так хотел Создатель.