Самодержица тактично покашляла:
— Может, и хорошо, что не удалось?..
Бецкий поразился:
— Ты считаешь?!
— Это сословье во Франции свергло короля и теперь угрожает королям всей Европы. Слава Богу, в России такого нет. Пугачев не в счет: это бунт, а не революция. И Радищев не в счет: одиночка с нелепой книжицей…
Генерал ответил, насупившись:
— Только глупые, бездарные короли дело доводят до революции. С новым сословьем надо договориться и направить его энергию в нужное русло. Вот как в Англии. Конституционная монархия и парламент. Там, где есть действенный парламент, люди не выходят на улицы.
Но Екатерине сделалось смешно:
— Что, в России парламент? Это нонсенс. Будет много хуже — все передерутся.
— Оттого что культуры нет. Я и говорю: надо воспитать. Первое поколение, и второе, и третье… Там, глядишь, к середине будущего века что-то и получится…
— Мы сего, к счастью, не увидим.
— Отчего же «к счастью»?
— Слишком много свобод — тоже плохо. Я согласна: рабство в России надо упразднять. Это дурно, коль одни люди покупают других людей. Но с другой стороны — вековой уклад, ковырнешь — и всё рухнет! Столько помещиков пойдут по миру, а голодные, неприкаянные крестьяне выйдут на большие дороги грабить… Рухнет, рухнет держава! Исторический тупик.
Бецкий повторил:
— Вот и надо воспитывать, просвещать народ. Выводить из дикости. Прививать желание думать и работать самостоятельно. Мне не удалось. Нам не удалось. Не удастся ни Павлу, ни Александру… Но потом, надеюсь…
— А потом хоть потоп! — провела ладонью по его руке. — Я шучу, конечно. Будь что будет. Нешто нам с тобой и поговорить больше не о чем, кроме как о высокой политике?
Он обмяк, снова провалился в подушки и прикрыл глаза. Прошептал:
— Что-то утомился я нынче. Хочется вздремнуть. Ты ведь не уедешь пока?
— Я сижу, сижу.
— Выпейте чайку с Настей и Анютой. Заходи через час, и продолжим разговор.
— Ладно, так и сделаю.
Вышла из дверей спальни и взглянувшим на нее Де Рибас и Протасовой мягко покивала:
— Ничего, уснул. И просил заглянуть попозже. Может, выпьем чаю?
— Да, конечно, я сейчас распоряжусь. — А потом спросила: — Муж велел узнать, пожелает ли ваше величество видеть и его? Если да, то в каком обличье — при параде или в партикулярном?
Улыбнувшись, Екатерина ответила:
— Разумеется, пусть приходит. И по-свойски. По-домашнему, по-семейному, без чинов.
По пути в столовую государыня поделилась мыслями:
— Он, конечно, плох, но, с другой стороны, не настолько, чтобы ожидать худшего исхода нынче ночью.
— Вы считаете? — удивилась Протасова. — А мне кажется, обольщаться на сей предмет вряд ли следует. И конец может наступить в любую минуту.
— Ах, Господь милостив: подождем.
Вышел Де Рибас: полноватый, розовощекий и с мясистыми икрами в белых чулках. Несмотря на то, что прожил в России четверть века, говорил с довольно сильным испанским акцентом («басе белисестбо» — ваше величество) и предпочитал изъясняться со всеми только по-французски. Августейшая гостья не возражала и охотно перешла на язык Вольтера. Перевод их беседы был таков:
— Вице-адмирал!
— Ваше величество! Счастлив видеть вас у меня в дому.
— У тебя, да не у тебя: этот дом перейдет к Bibi только по завещанию.
— Хорошо, согласен: в нашем с генералом дому. Да продлятся дни его, елико возможно!
— Да, мы молимся о его здравии.
Слуги принесли самовар, угощение. Господа расселись за накрытым столом.
Промочив горло, государыня вновь заговорила:
— Что там в Хаджибее, Осип Михайлович? Близится ли к концу наша черноморская одиссея?
Де Рибас ухмыльнулся:
— Все-таки Одесса? Ваше величество приняли такое решение?
— Почему бы нет? Местные греки, я знаю, до сих пор так зовут эту местность, названную турками Хаджибеем.
— По моим сведениям, греческая колония Одессос находилась южнее.
— Это не имеет значения. В переводе с греческого означает «Приморье». Очень хорошо.
— Мы с Платоном Александровичем предлагаем назвать иначе — Константинополь-на-Днестре.
Но царица поморщилась: