— Слишком выспренне. И потом, Константинополь должен быть один — на Босфоре.
— Стало быть, Одесса?
— Стало быть.
Осип Михайлович рассказал о строительстве главных сооружений города, возведении верфи, порта и парных дамб (жете). А закончил так:
— Через месяц, не позже, мы поднимем над новой крепостью императорский штандарт!
— Дай-то Бог, голубчик, — с удовольствием сказала императрица и с не меньшим удовольствием поднесла ко рту чайную ложечку с земляничным вареньем.
Разговор опять перешел на Бецкого.
— Если б не эта глупая история с Глашкой Алымовой, все могло бы сложиться иначе, — заявила Bibi.
— Нет, а я его понимаю, — проворчал вице-адмирал. — Старый холостяк вырастил для себя в Смольном институте жену. Только о ней и думал. Пестовал, заботился. И она, в сущности, относилась к нему с любовью. Несмотря на разницу в возрасте. Да, их счастье было бы краткосрочным, конечно. Но оно бы было, было! Если бы не ты…
— Значит, я, по-твоему, виновата? — возмутилась Анастасия.
— Ну а кто? Поносила Алымову в глазах генерала, а его же — в глазах Алымовой. Перессорила всех и подсунула ее Ржевскому.
— Между прочим, Глашка с ним живет душа в душу. Значит, всё во благо.
— А старик ослеп и свалился после удара. Десять лет прожил в немочи. Это, по-твоему, благо?
Попыхтев, красная, как рак, Соколова-Де Рибас огрызнулась:
— Не тебе судить, дорогой.
— Это почему же?
— Потому что все вы, мужчины, одинаковы. И скажи спасибо, что я закрываю глаза на твои измены супружескому ложу.
Тут пришла очередь покраснеть испанцу. Он пробормотал:
— Я?.. Да как же?..
В разговор вступила императрица и сказала примирительным тоном:
— Будет, будет, не петушитесь. Все мы знаем, Осип Михайлович: у тебя сын на стороне. И фамилию дал ему свою, задом наперед: Осип Сабир.
Помолчав, Де Рибас заметил:
— А «сабир» по-турецки значит «терпеливый».
— Это я — терпеливая, — не замедлила подколоть его супруга.
— Вот и молодец, дорогая, — поддержала Екатерина, — ибо понимаешь: все мы не без греха. А насчет Алымки — что ж теперь судить да рядить? Мы хотели, как лучше. Думали, старик перебесится и остынет. И желали ему только благоденствия.
Вице-адмирал с сожалением крякнул:
— Коли двое любят, третьим вмешиваться не след.
— Даже если она ему во внучки годится? — сузила таза его благоверная.
— Для любви нет возраста, для любви нет правил.
— Даже правил приличия?
— Никаких.
Оба готовы были снова повздорить, но императрица вмешалась и в этот раз:
— Удивляться нечему: наш Иван Иваныч — человек оригинального склада. Жил и поступал, не как прочие. Вот тебя воспитал, Bibi, и озолотил.
— Что же удивляться, коли я дочь его?
— Ты уверена в сем? Он тебе сказал?
Женщина смутилась:
— Нет, не говорил… но и так понятно! Мама была у него во служении — молодая, редкой красоты. Как в такую-то не влюбиться? Ведь ему тогда исполнилось только 38.
— Что с того? Мог влюбиться, а мог не влюбиться. Просто пожалел, видя что она в интересном положении от другого… А когда умерла при твоих родах, пожалел и малютку. Что ему мешало дать тебе фамилию Бецкая? Почему записал тогда Соколовой?
— Он всегда не любил свою фамилию — половину от Трубецкого. Не хотел и мне отдавать такую.
— Ерунда. Князь Иван Трубецкой, то есть его отец, не имел сынов от своей законной супруги, Нарышкиной, и уже под конец жизни предлагал Бецкому сделаться Трубецким законным. Но Иван Иваныч гордо отказался. Дескать, раньше надо было думать, дорогой папа; стольких я обид натерпелся от окружающих, обзывавших меня бастардом, столько должностей и чинов упустил из-за этого! А уже в зрелом возрасте не желаю сам!
Но мадам Де Рибас продолжала упорствовать:
— Разве то, что все свое завещание на меня составил, не свидетельствует о нашем родстве?
— Вероятно, да. Ты ведь самый близкий для него человек теперь. И заботилась о нем все последние годы. Но при чем тут кровное родство?
Помолчали.
— А известно ли, от кого у князя Трубецкого народился Бецкий? — задал вопрос испанец.
— От какой-то шведки. Князь во время русско-шведской войны оказался в плену. И провел в Стокгольме 18 лет! Но условия плена, судя по всему, не были суровыми — ведь туда к нему разрешили приехать его жене с дочкой из России. Вот мадам Нарышкина-Трубецкая, значит, приезжает, а у папочки сынок бегает, Ванечка-меньшой! Хо-хо-хо!
— Кто же эта шведка?
— Бог весть! Кто-то говорил, баронесса Вреде, урожденная Скарре, но доподлинно никому не известно. Князь потом привез мальчика на Русь, записал Бецким. И, по настоянию его императорского величества Петра Первого, отрока отправил учиться в Данию. В местный кадетский корпус. Не окончил, потому что свалился с лошади и сломал ногу. Вот с тех пор и прихрамывал… А закончил обучение в университете Лейпцига… Оказался в Париже, где служил в русской миссии секретарем — при посланнике, князе Долгоруком…