Джон в смущении по сторонам озирался,
Потому что увидеть короля и хотел, и боялся,
И вдруг заметил, что все сняли шляпы, и только его спутник не обнажил головы,
И радостно закричал: «Ой, так это же вы!»
А король сказал: «Джон, Брейхедская ферма — твоя,
С уговором, что ежели еще когда забреду туда я,
Ты снова подашь мне умыться, как встарь».
И Джон ответил: «С превеликой радостью, государь».
О ВЕРНОЙ СОБАЧКЕ ФИДЕЛЬКЕ
Один человек скакал верхом, по своим делам поспешая,
А следом бежала его собачка Фиделька небольшая.
Он обращался к ней с ласковым словом время от времени,
А она то отставала, то держалась у стремени.
Ровной рысью бежала его добрая кобыла,
А стояла жара, потому как дело летом было.
Дорога была длинна, и часы за часами бежали,
И вот наконец все трое ужасно устали.
Лошадь стала спотыкаться и вся вспотела,
И Фиделька выбилась из сил и отдохнуть захотела.
Она легла на землю и жалобно заскулила,
И хозяину пришлось остановиться, хоть его это злило.
Он спешился и привязал лошадь к дереву,
И она стала спокойно щипать траву,
А хозяин мешок с золотом от седла отвязал,
Положил на землю и Фидельке сторожить приказал.
Сам же он улегся, укрывшись плащом,
И вскорости захрапел, не думая ни о чем,
А собачка прикорнула рядышком скромно,
И ее охватила дремота из-за усталости огромной.
Но заснуть как следует не удавалось ей долго,
Ибо она не забывала своего долга
И временами вскакивала и бегала с громким лаем
Вокруг мешка с золотом, что ею был охраняем.
Время шло, а хозяин и не думал просыпаться,
И Фиделька стала беспокоиться и волноваться,
И стала, повизгивая, лизать хозяину нос и щеки его,
Чтобы он пробудился от сна глубокого,
Потому что верная собачка, чье сердце не знало фальши,
Понимала, что им пора ехать дальше.
Наконец она громко залаяла от волнения,
И хозяин проснулся в беспокойстве и огорчении.
Он заторопился и вскочил на кобылу
Погоняя ее вперед что есть силы,
Но Фиделька, несмотря на его крики и повелительные жесты,
Нипочем не хотела уходить с этого места.
Она тревожно лаяла и металась,
То догоняла лошадь, то назад возвращалась,
И хозяин ужасно рассердился
И решил, что разум у собаки помутился.
Фиделька пребывала в большой тревоге,
А хозяин поскакал вперед по дороге,
И собака его с трудом догнала,
Когда он остановился у ручья, чтобы лошадь воды попила.
Фиделька звонко лаяла, а хозяин думал: ну и дела!
Похоже, собачонка полностью спятила. —
И тут она помчалась назад, непонятной силой влекома,
А он окончательно решил, что у нее не все дома.
Он выхватил пистолет, и окрестность шумом выстрела огласилась,
Бедная собака бездыханной на землю свалилась,
А хозяин, лишась настроения беззаботного,
Поскакал дальше, печалясь о потере полезного животного.
Но отъехав недалеко, он внезапно остановился,
Потому что вдруг мешка с золотом хватился,
Каковой мешок неизвестно куда девался,
То ли упал по дороге, то ли на месте привала остался.
И он погнал лошадь назад в бешеной скачке,
Тяжко вздыхая об участи бедной собачки,
И, глядя на краснеющие на земле кровавые пятна,
Горевал о потере своей невозвратной.
И раскаянье впилось ему в сердце тысячью жал,
Когда он увидел, что мешок с золотом лежит где лежал,
А рядом простерт бездыханный собачий труп,
И понял хозяин, как его злой поступок был глуп.
И он приторочил мешок к седлу и поехал, торопясь к сроку,
Оплакивая Фидельку, чью жизнь оборвал так жестоко.
А эта печальная история нам наука,
Ибо всем надо исполнять свой долг, как эта благородная сука.
ОСТИН ДОБСОН (1840–1921)
ДРУЖЕСКОЕ ПОСЛАНИЕ ЭСКВАЙРУ, ПРИ ВРУЧЕНИИ ЕМУ ЖИЗНЕОПИСАНИЯ УИЛЬЯМА ХОГАРТА
Любезный друг! — конечно, надо
Для вас рондо иль хоть балладу
Состряпать бы, но на сей раз
Мне образцом стал «гудибрас».
И впрямь — к чему нам выкрутасы?
Писал размером «гудибраса»
Джон Гей покойный — значит, мне
Годится тоже он вполне.
А вы, я знаю, влюблены
В тот век — и памяти верны
Его роскошества и блеска,
Безумств, дурачества, бурлеска,
Дуэлей, париков, памфлетов,
Педантов и плохих поэтов,
Фарфора «челси», паланкинов,
Азартных игр и кринолинов.
В те дни писатели, как овцы,
Ножу издателя-торговца —
Ох, эти Тонсоны и Кёрллы! —
Смиренно подставляли горло;
Дик Сэвидж, нагрузясь в пивной
Дремать шел, как к себе домой,
Под ковент-гарденские своды
В компании шального сброда;
А даму модную, бывало,
Не раз Аврора заставала
За ломбером иль фараоном, —
Супруг же, шляясь по притонам,
Налившись до краев кларетом,
Домой являлся лишь с рассветом,
Чтоб праведным забыться сном, —
Вот образцовый светский дом!
Но сколько вкуса в их нарядах!
Как весело на маскарадах!
Как полон театральный зал!
Великий Гаррик там блистал —
Сегодня он преступный Ричард,
А завтра в паре с миссис Притчард
Макбета нам изобразит,
И желчный Сэмми Фут сострит,
А Чарли Черчилль восхитится…
Но полно! Иль длиной сравниться
Придется повести моей
С известным списком кораблей.
Вот книга вам. Ее герой
Нарисовал сей век шальной —
Кутил, и щеголей, и дам,
Тюрьму, театр, балет, Бедлам,
И проповедников, и слуг,
Развратников и потаскух,
Повес, бездельников, банкротов,
И юных дев, и тощих скоттов,
И выборы, и модный брак,
Судейских, шарлатанов, скряг,
Ханжей напыщенных и своден,
Старух, красавиц и уродин…
Как в зеркале нам показал
Свой век сей новый Ювенал.