К мертвецу легко подошла она,
Сквозь скалы пройдя напролет:
Над невинной девой шутил ты сполна,
Но мой сегодня черед!
Сапфир на пальце горел огнем,
А в рубинах алела мгла:
Верни мои клятвы быть вечно вдвоем,
И мой перстень, — ведьма рекла.
Она воскресила плоть мертвых рук
И кольцо потянула слегка,
Но мертвой хваткой, сжав пальцы вдруг,
Ее схватила рука.
Ведьма клялась, что не слала гроз,
И заклятья читала вспять:
Но мертвец был глух и не слушал всерьез,
А рука продолжала держать.
И смертным хладом пополз прилив,
Когда подошел его срок;
Он колени обнял, нетороплив,
И на талию ведьмы лег.
С новобрачными вновь, среди пенистых грив,
Корабль поплыл по волне,
И ведьма увидела их сквозь прилив,
Что с губами встал наравне.
О, сердце мертвых и руки мертвых —
Ваши объятья крепки!
И любовь — скорлупка, но летит голубка
Всем ястребам вопреки.
АЛЬФРЕД ГЕНРИ ДЖОН КОКРЕЙН{63} (1865–1948)
Аргумент для Лесбии
Ах, Лесбия, к чему здесь спор,
Меня она пленила,
Она не прячет ясный взор,
Мне улыбаясь мило:
Но есть один смешной пустяк,
Что ни скажу — ей всё не так!
И, хоть мы близкие друзья,
Она как дивный гений,
Но сердцем не приемлю я
Сей метод словопрений:
Ведь, хоть превыше всех похвал,
По-женски мыслит идеал!
Уловок речь ее полна
И рассуждений праздных,
Не знаю, что решит она
В вопросах самых разных;
И там, где мысль видна насквозь —
Там вывод снова вкривь и вкось!
Толкует Вам на свой манер
То, в чем ни сном, ни духом,
Для подтвержденья даст пример,
Знакомый ей по слухам;
Что Вас смутит в один момент —
Ее любимый аргумент!
Хоть мудрым был старик Сократ,
Чья слава всё не меркнет,
Но Лесбия мудрей стократ
И в прах его повергнет:
Придется, коль ему невмочь,
Ксантиппе мудрецу помочь!
Ах! Мой философ, в блеске глаз,
Что мне летят навстречу,
Я предпочту смотреть на Вас,
Чем слушать Ваши речи:
Что ж, назидайте бесперечь,
Мне важен голос, а не речь!
РОБЕРТ УИЛЬЯМ СЕРВИС{64} (1874–1958)
Баллада о Хэнке-Финне
Истопник Флинн и Хэнки-Финн встречаются в порту,
«Оставлю наш морской пейзаж, — подводит Флинн черту, —
Я всё испил, но я сглупил, здесь плещется лишь рассол,
Хоть я волк морской, но день-деньской каждый болит мосол.
Там всё одно, золотое дно, а здесь — хоть ныряй в петлю,
Коли сам больной, так пошли со мной, но делай как я велю».
Далекую Землю они искали, сносимые легкой волной,
Где ветром пронизаны светлые дали и солнечной тишиной,
И каждый мечтал про желтый металл, что искали, сбиваясь с ног,
Где сосновый бор стоит, меднокор, и там, где горный отрог.
Но желтых в горсти крупиц не найти, смеется простой песок,
В общем дело — швах, только звон в ушах, от безумья на волосок.
Дни напролет проклятия шлет истопник, осатанел,
Но Хэнк всё спускал, ширил оскал и… делал как Флинн велел.
У Флинна десять слитков есть, тому он страшно рад,
И чуть привал, он друга звал смотреть на этот клад.
«Глянь, — говорит, — вот что блазнит в проклятом сем краю;
Бросает в дрожь, но руку всё ж ты не тяни свою.
Взглянул — мотай, во сне мечтай, что кладом завладел».
Хэнк-губошлеп затылок скреб и… делал как Флинн велел.
Ночной шатер, горит костер, обид растет число,
На Хэнков гнев, со скал слетев полярных, смотрит зло.
Лапландский выводок сидит, на ивах вознесен,
И пять богов из финских льдов явились к Хэнку в сон.
«Кошель возьми, — ревут они, — и бей в звериный мах,
А мясо голод утолит окрестных росомах,
Вчера мерзавцем обозвал, а лишь начался день
Сегодняшний, как он проклял родных святую тень.
Возьми кирку, разбей башку, чтоб дьявол околел…»
И Хэнка речь смогла зажечь, он… сделал как черт велел.