Шествуя мреющим садом под солнцем скупым,
Хмурился царь вавилонский словам Даниила.
Струйки тумана с земли поднимались, как дым,
Разум царя белой сетью украдкой накрыло.
Из-за того, что в груди бьется сердце-орел,
Из-за того, что до манны небесной он лаком,
Из-за того, что в желаньях он звезды обрел,
Царь был повержен на землю, где ползал и плакал.
Золотом брызнуло солнце сквозь вязкий туман,
Плесень стряхнула с листвы, сладкой гнилью дышавшей,
Белую сеть совлекла, но, безумием пьян,
Царь не поднялся с земли, сына к лону прижавшей.
Мощный владыка, ни перед какою бедой
Древко спины не сгибавший, как зверь бегал ныне
На четвереньках, по грязи возил бородой.
К небу взлетела зловещая птица гордыни.
Был отлучен от людей. Не во сне — наяву
К скотским стадам прибивался с большими рогами.
Воду лакал из ручья. Рвал зубами траву.
В гневе — рычал. Дикий взгляд не поил небесами.
ДИЛАН ТОМАС{75} (1914–1953)
Найдет лазейку свет…
Найдет лазейку свет
Во мгле, а на безводье воды сердца
Верны луне;
И светлячок в глазнице привиденья,
Осколок дня,
Ползет по кости сквозь намек на плоть.
Свеча меж бедер жжет,
Юнит и сеет семя вековое;
Как яблоко,
В соседстве тусклых звезд плод человека,
Над пустошью
Лоснится спело глянцевитым боком.
Рассвет клубится на
Задворках глаз, от полюса макушки
До пальцев ног
Струится кровь; на яркий блеск слезы
Из-под земли
Бьет ключ, как на кивок прута из ивы.
Ворочается ночь
В своей берлоге сгустком смоляным,
День сушит кость;
Живьем сдирает рубище с зимы
В пустыне вихрь,
И вешних дней плева свисает с век.
Отыщет ходы свет
В места, где мысли пахнут под дождем,
Где умер смысл
И таинства земли сквозят в глазах;
Выстреливает кровь
В лик солнца над останками рассвета.
На свадьбу девственницы
В сонме любви не заснула она; и рассвет,
Глянув в глаза, незакрытые ночь напролет,
На роговице приметил свое золотое вчера.
Солнце взошло в это утро из лона ее
Девственным чудом, заветнее рыб и хлебов,
Молнией в плоть отозвавшись. Меж тем в Галилее
В миг испещрили причал голубиные лапки.
Солнце желанья погасло над морем постели.
На новобрачную призрак рассвета упал
Горной лавиной и золотом кости повил,
Что заструились живым серебром, и украдкой
Взял из-под ставен глазных золотые пожитки
Мужу, ее причастившему жидким огнем,
Ревность пустив по течению редкостной крови.
РОБЕРТ ГОВАРД{76} (1906–1936)
Киммерия
Я помню:
За чернолесьем прячутся холмы.
В подлобье неба вьются облака.
В траве крадутся мутные ручьи.
Ютится ветер в каменных щелях.
До горизонта взгорбья громоздят
Обросшие кустарником холмы.
Заматерелый край. С крутой скалы
Туманным взором видит человек
Единственно холмы, за строем строй —
Как близнецы в обвислых башлыках.
Издревле помраченная земля,
Обетованье снам и облакам.
Разлапистые дремлют древеса
И ветер в голых прутьях говорит.
Больное солнце скупо на лучи
И тени — куцы. Этот край зовут:
Глубоководье Ночи — Киммерия.
Я позабыл за долгие века
Все имена, какими был реком.
И лишь во сне я слышу свист стрелы
И зверя рык. Но не забуду ввек
Молчание нахмуренной земли,
Напластованье тусклых облаков,
Оцепененье вековечных чащ.
Глубоководье Ночи — Киммерия.
АНТОНИНА КАЛИНИНА{77}
ХАНС КАРОССА{78} (1878–1956)