до скончания мира
войну воевать
до скончания мира
войну воевать
до конца молитвы
Баллада
Зефиреево дитя
ночью кружило по-над домами
билось в окошко светлицы
нацеливалось бельмастым оком на вепрей
— свинки, свинки хныкало засыпая
Зефиреево дитя
днем спало в глубокой могиле
с другими детьми замешивало причитанья
на меду и полыни
— бросало их после в колодцы
и по кругам на воде отсчитывало время
АЛЕКСЕЙ КОКОТОВ{98}
ШАРЛЬ ЛЕКОНТ ДЕ ЛИЛЬ{99} (1818–1894)
Ночь. Вечер ледяной…
Ночь. Ветер ледяной в промерзших кронах свищет,
Ломает тростники и шелестит стерней.
Спят тихо мертвецы под снежной простыней,
Во мраке стая псов, невидимая, рыщет.
И низкой линией, почти что у земли,
По небу вороны беззвучно пролетают.
Кость не поделят псы, поскуливают, лают —
Знать, где-то вдалеке могилу разгребли.
Насельники ночи! Не ваши ль то рыданья?
Не с ваших ль стылых губ сорвался тяжкий стон?
Что потревожило ваш беспробудный сон?
Какое горькое вас жжет воспоминанье?
Забвенья просите? Но, не кровоточа,
Истлело сердце в пыль, изъедено червями.
Блаженны мертвые? Сумейте ж в черной яме
Припомнить жизнь свою, не плача, не крича.
Хочу вернуться в прах, расстаться с мукой злою, —
Так старый каторжник, освобожденья ждет.
Пусть цепь железная страданий отпадет
И то, что было мной, смешается с золою.
О нет! Среди могил всё немо и темно.
Лишь псы скулят в ночи, лишь стонет непогода.
Вздыхает жалобно бесстрастная природа,
И сердце плачется, в груди уязвлено.
Что толку у небес вымаливать участья?
Безумец, перестань! Умри как гордый волк,
Что с брюхом вспоротым, ощерившись, замолк,
Сжав лезвие ножа кровоточащей пастью.
Еще удар-другой. И после — ничего.
В могилу падают остатки жалкой плоти.
Забвенье скроет всё, как вереск на болоте.
На веки вечные молчание его.
Тысячелетие спустя
Упорно море тьмы рычало этой ночью.
Внизу, среди теснин, обвалы грохотали.
И над предгорьями разорванные клочья
Зловещих черных туч, как призраки, летали.
И ветер темноту набухшими кусками
Взрезал, распарывал, о скалы бил с размаха
И, пьяный, гнал ее огромными прыжками,
Как банду буйволов, ревущую от страха.
Как некий жуткий зверь, трясущийся в падучей,
Вся ощетинившись и небо скрыв стеною,
Огромная гора вставала грозной кручей,
Гудела, пенилась и брызгала слюною.
Я вслушивался в гул, как в сладостное пенье.
Как глас божественный, гремела непогода.
О молодость! О страсть! Заветные виденья!
О хоры дивных труб, предвестники восхода!
И в бездне адовой чудесно невредима,
Сквозь вопли смертные, тоску и содроганья
Моя душа, легка и неостановима,
Взлетела в вышину, в небесное сиянье.
И ночь угрюмая тогда проговорила:
«Жизнь будет радостна! Откройте двери шире!»
И буря, хрипло взвыв, за нею повторила:
«Люби! И растворись в гостеприимном мире!»
Тысячелетие прошло среди скитаний.
О ужас! Там же я! Рассвета жду я снова.
Но слышу эхо лишь отчаянных рыданий
И яростных теней падения глухого.
Последнее видение
Повисла тишина недвижной пеленою,
Холодный лик земли безжизнен и суров.
В огромных застругах торосистый покров
Все океаны сжал корою ледяною.
Погребены в снегу былые города,
Не скажет цепкий плющ, руину обвивая:
Здесь некогда вовсю кипела жизнь живая!
И память тех времен исчезла без следа.