Выбрать главу
Она поет — и ночь плывет среди гармоний, Рычанием из тьмы ей отвечает лев, И корчатся юнцы, желаньем закипев, И муки их страстей томительней агоний:
— Придите, юноши! Невинна, молода, Ехидна славная к себе вас призывает, Румянец пурпурный ее ланит пылает, И чернь ее волос сверкает, как слюда.
Из всех счастливее — те, кто любить способны. Их огненным вином Ехидна напоит, Оно горчайшую печаль их утолит. Вкусившие его — навек богоподобны.
Очнетесь посреди небесной синевы, Там кровь бессмертная наполнит ваши жилы, Там повстречают вас Олимпа старожилы, Среди живущих всех блаженнейшие — вы!
Ночная тень бежит сияющего взора, Лобзаниям моим числа и меры нет. Вам будет колыбель — неугасимый свет И сладострастия бездонные озера. —
Так их зовет она, бесчувственна к мольбе, По брюхо вся в крови, утрюмоогнеока. А пропасть черная разверзлася глубоко И поджидает их, уверена в себе.
Ночниц бесчисленных безумно трепетанье, Когда их полымя манит к себе, губя. Они кричат: Я бог! И я люблю тебя! И греет хладную их теплое дыханье.
О тех, кого она в объятья приняла, Уже потом нигде и слуху не бывало. Их плоть прекрасное чудовище пожрало И время кости их оттерло добела.

Fiat nox

Смерть вездесущая похожа на прилив, Не медля, не спеша, куда ни хватит взора, Вода всё ширится и требует простора, Лишь на вершинах скал свой ход остановив.
Надежда счастья нам — столь шаткая опора, Столь тяжек век тоски и столь нетороплив. Но счастье и тоску, во мрак святой вступив, Как странный сон во сне, мы позабудем скоро.
О сердце бедное! Сгораешь ты, любя. Томимо злобою, ты страждешь и бунтуешь, Свободы жаждая — оковы ты целуешь!
Гляди! Огромный вал несется на тебя! Мучений стихнет ад, когда через мгновенье Нахлынет черное, священное забвенье.

Воющие парии

Горам в туманной мгле не превозмочь дремоты. В пучину погрузясь, шар знойный отпылал. Но море буйствует, за валом гонит вал, И пенные у скал ревут водовороты.
Всё громче слышится протяжный вой в ночи. В бездонной вышине клубится мрак беззвездный. Из тучи выскользнув, как некий призрак грозный, Угрюмая луна льет тусклые лучи.
Запечатленный лик, оскаленный, коварный, Осколок брошенный, давно погибший свет В молчаньи мертвенный рассеивает свет С орбиты ледяной на океан полярный.
А дальше к Северу, в недвижной духоте, Простерлась Африка в тени, как в благостыне. Там голодают львы в дымящейся пустыне, Вблизи озер слоны уснули в темноте.
Средь остовов быков, за линией прибоя На пляже гнилостном собаки собрались. Но падали не жрут и морды тянут ввысь, То жалобно скуля, то заунывно воя.
В безмолвном ужасе застыли тут и там, Зрачки расширили, дрожат от лихорадки, Сидят на корточках и бьются как в припадке, Прижав свои хвосты к облезлым животам.
Морская пена к ним приклеилась клоками, Все позвонки видны под шкурою худой. Когда взыгравший вал их обольет водой, Собаки скалятся и лязгают клыками.
Под светом пепельным блуждающей луны В уродливых телах что плачут ваши души? Что жметесь в страхе вы на самой кромке суши? О чем вы воете? Какой тоской полны?
Не знаю и сейчас! О, дикие собаки! Пусть много солнц с тех пор утратил небосвод, Но всё мне слышится: у края черных вод Сквозь толщу лет былых вы воете во мраке!

ПОЛЬ ВЕРЛЕН{100} (1844 — 1896)