Я ответил, что будучи внуком “русского фабриканта”, не готов рассматривать революционный праздник как самый радостный день в году, однако и не могу не отдать должного мужеству моих соотечественников, отметивших 7 ноября в осадных условиях.
Я был готов услышать из уст капитана выражение неприязни, однако к моему удивлению он полностью со мной согласился, сказав, что нашим странам будет лучше поскорее заключить мировую.
Кажется, большая часть немцев, успевших повевать с Красной Армией, хочет скорейшего мира и старается разглядеть во мне тайного посредника со стороны СССР, прибывшего для переговоров. Право, я не отказался бы от подобной роли. Быстрейшее прекращение войны пошло бы обеим нашим странам только на пользу.
11/XI-1941
Вчера ранним утром капитан уехал, а к обеду взамен прибыла интернациональная команда - два француза и итальянец. Несколько позже в дом привезли ещё одного странного типа - украинца Мыколу, служащего радистом в каком-то особом (диверсионном, наверное) немецком подразделении.
Этот Мыкола немедленно полез ко мне с излияниями дружбы, признав, видимо, во мне такого же, как и он, предателя,- однако я сразу же дал понять, что мне куда интереснее общаться с европейцами. Итальянец прекрасно говорил по-французски, и мы практически не покидали столовую, ведя разговоры о политике, литературе и кино.
Возможно, я несколько переборщил с демонстрацией Мыколе моей скрытой неприязни, поскольку после вчерашнего ужина он ретировался и больше в столовую не приходил, перейдя, наверное, на проедание собственных припасов.
Все иностранцы были полковниками и прибыли сюда для рекогносцировки: с их слов, на ближайший участок фронта скоро перебросят итальянскую дивизию и соединение добровольцев-легионеров из Франции. Военных тем стараюсь с ними не касаться. Правда, мне кажется, что итальянец - скрытый пацифист, а вот галл был бы не прочь взять реванш за разгром Бонапарта. Однако как и все здесь, они сильно обеспокоены, что наступление вермахта замедляется с каждым днём.
Понемногу начинаю волноваться и я - ведь замедляется и моё возвращение в Москву, которое, как ни печально это сознавать, за немецкими штыками показалось мне наиболее безопасным. Однако я не чувствую себя предателем: если б я имел возможность переговорить напрямую со Сталиным или хотя бы с Берией, чтобы избегнуть глупого и несправедливого ареста со стороны провинциальных невежд, то я готов хоть сейчас отправиться домой сквозь линию фронта пешком!
Думаю, что это всё оттого, что в данный момент своей жизни я боюсь не столько пули, сколько тюремного застенка, означающего безысходность.
Но - прочь печальные мысли! Поскольку теперь у меня есть пальто, а итальянец оставил на память красный вязанный шарф, с сегодняшнего дня я намерен понемногу выходить гулять.
12/XI-1941
Интернациональная команда съехала, не пробыв и четырёх дней. От них осталось много газет, шахматы и несколько французских книг. Просматривая одну из них, я наткнулся на занятную новеллу из жанра littИrature d’horreur [литература ужасов (фр.)] - незнакомый автор рассказывал, как в стародавние времена в одной из нищих областей неподалёку от Неаполя после страшного чумного мора чудом выжившие жители решали, как спастись от голода и возродить рухнувшее хозяйство. В результате они скинулись всем миром, чтобы помочь своему оборотистому односельчанину по имени Скварчалупи создать нечто вроде домашнего банка или кассы взаимопомощи. Скварчалупи начал суживать деньги под малый, чисто символический процент для покупки семян, сельских орудий и на ремонт мельниц, благодаря чему окрестные деревни понемногу начали оживать и восстанавливаться.
Затем часть свободных денег Скварчалупи решил пустить в рост, давая в долг уже на более жёстких условиях купцам и сеньорам из Бари, Фожди и даже из Папской области. Его богатство стало стремительно возрастать, и вскоре он уже считался едва ли не самым богатым человеком в Неаполитанском королевстве. И когда миновало достаточно много времени, его прежние односельчане, в чьих руках оставались долговые расписки, по которым формировался первоначальный капитал, стали осторожно и временами слёзно просить банкира и бывшего соседа вспомнить о них, дабы получить небольшое вознаграждение за когда-то переданные ему деньги.
Скварчалупи сперва не противился, чтобы рассчитаться со свидетелями своей бедной молодости несколькими сотнями серебряных пиастров - однако советники-законники быстро убедили его, что возвращать нельзя ни гроша, поскольку любой состоявшийся факт возврата будет считаться юридическим подтверждением действенности всех без исключения старых векселей. А коль скоро так, то чтобы рассчитаться по ним, он должен будет вернуть и раздать голодранцам почти всё состояние, к тому времени исчисляемое сотнями тысяч золотых флоринов.