— Я не из Польши,— отвечал Алексей, ставя ударение на слове “не”.— Но разве в поляках дело? Выходит, что будущего нет?
— Да, будущего нет,— спокойно согласился бывший учитель.— Когда-то было, теперь - нет.
— Но это же ужасно! Как люди будут жить?
— Ничего ужасного. Как жили, так и будут. У всех есть огороды, курки, свинарства - с голодухи никто не помрёт! Разве что машинку новую не купишь - ну и ладно, старую переберём, руки ведь не отсохли…
— Да, но так можно прожить два года, три года. А что потом?
— А потом, дай-то бог, вступим в Евросоюз, и тогда пускай ваша Европа нами занимается. Какая-то ведь работа всё равно сыщется, да и мы к любой готовы. Главное - чтоб не было войны и голодухи, чтобы было где поесть и мягко переспать. А с этими делами у нас - всегда всё в порядке!
Более ни о чём серьёзном за четырёхчасовую дорогу им переговорить не удалось. Алексея заинтересовал обнаружившийся в собеседнике типаж - человека чрезвычайно простого и не хватающего с неба звёзд, с жизнью явно не заладившейся,- однако принимающего её такой, какой она приходит, и не желающего прилагать совершенно никаких усилий к тому, чтобы её изменить.
Он неоднократно встречал людей подобного типа в России - Борис ещё называл их “гопниками” и был совершенно прав, поскольку от них всегда исходило ощущение непредсказуемости и скрытой угрозы. Но тут от человека, наоборот, веяло обволакивающим умиротворением. Наверное, подумал Алексей, всё дело в географии: здесь, на этой щедрой и тёплой земле, где каждый способен прокормиться и “сладко выспаться”, у людей нет подсознательной глубинной боязни разорения и краха, которая, видимо, по-прежнему продолжает пребывать в людях русских, исторически вынужденных заселять холодное и жестокое пространство. “У нас ведь вариантов немного: либо опустишься до негодяя, либо сделаешься великим тружеником и героем”. В этом случае, подумал Алексей, одна из идей, вращающихся в его голове,- идея о том, что извлечённое из Швейцарии богатство необходимо направить на расселение городов и создание самодостаточной “одноэтажной” России,- будет способна принести результат неожиданный: его соотечественники станут, подобно украинцам, мягкими, приятными и податливыми, и тогда ничего, кроме сытных щей и воздушной перины, их уже более не будет интересовать.
С другой стороны, продолжал он своё досужее философствование, если такой отнюдь не глупый человек, как Каплицкий, рассуждал о “переносе воли” и прочих фокусах - то значит не всё потеряно? Но в этом случае следует сделать вывод, что воля населения таких же некогда русских Галиции и Подолии когда-то тоже была “унесена” - Австро-Венгрией ли, Польшей, теперь уже не разобрать… Стало быть, и Россию может постичь подобная участь, и в этом сомнительном деле он, Алексей Гурилёв, сыграет, выходит, едва ли не ведущую роль! Презабавно!.. Или возможен альтернативный вариант - если вдруг сокровища, сбережённые царём, а ныне работающие через механизмы современных финансов, сумеют обеспечить развитие России с помощью энергии какого-нибудь другого неизвестного пока рода, не выхолащивающей национальный дух?
За этими размышлениями Алексей не заметил, как “бус” ворвался в городские кварталы и стремительно катил к центру Тернополя. Очевидно, что вежливый водитель не предполагал других мест для доставки вольнопутешествующего европейца, кроме привокзальной площади. Алексей решил не мешать событиям развиваться так, как они идут, и с неподдельным интересом рассматривал бывший австрийский город, находившийся в состав России лишь короткий период во время дружбы с Наполеоном и затем - после раздела Польши в тридцать девятом. “Славный городок,— подумал он.— Когда-то был Европой. Теперь - нет. Опровинциалился. Даже в нашем Свердловске, куда меня занесло в тридцать восьмом, Европы было поболее…”
Расплатившись и попрощавшись с Олександром, он собрался было отправиться на вокзал, чтобы доехать до границы на поезде - ибо как раз объявляли посадку на поезд до Ужгорода,- однако в последний момент решил лишний раз не рисковать. Как бы ни хотелось подремать с комфортом в купе и попить пахнущего углём горячего чая, обнаруживать своё присутствие в многолюдном месте не стоило.
Стараясь в силу выработанной в Москве привычки избегать вездесущих камер, он прошёлся по площади и её окрестностям и вскоре вернулся к пятачку, где небольшой автобус собирал пассажиров на вечерний рейс до Львова.