Поэтому Алексей, ещё немного подумав, решил дополнить озвученную только что версию:
— Я улавливаю здесь ещё одну хитрость. Допускаю, что Яков мог действительно везти книги не в Роттердам, а в Берлин на ярмарку.
— Думаешь? Своего же москаля подводишь под державну сокиру?
— Но я также полагаю, что всё это придумали в Днепропетровске, а Яшу - его просто использовали втёмную. Боюсь ошибиться, но за эти книжки можно выручить не один миллион в иностранной валюте.
— Интересный поворот. И что же тогда делать?
— Тогда - чтобы загасить скандал, книги немедленно следует вернуть туда, откуда они прибыли, то есть в Днепропетровск, и установить запрет на их вывоз. Скандал сразу затихнет, ну а если его захотят продолжить - то вас это уже не коснётся.
— Разумно рассуждаешь. А с самим Херсонским что делать?
— Отпустить,— пожал плечами Алексей.
— Отпустить? И это при том, что на него уже целое дело есть?— с неожиданной злостью в голосе возмутился генерал.
— Не думаю, что он виноват. И не уверен, что он и о ярмарке что-то слышал,- скорее всего, в его задачу входило просто довезти эти книги до Берлина. А может - и ярмарки не предполагалось, так бы всё…
Похоже, генерал понял, что дальнейший “мозговой штурм” в подобном ключе может привести к самым неожиданным выводам, и Алексей пожалел, что столь глубоко ввязался в тему древних книг. Определённо нужно было менять разговор.
Генерал поднялся и подошёл к холодильнику, откуда извлёк и перенёс на стол тарелку со шматком сала и небольшой штоф горилки. Спустя секунду откуда-то появилась хлебная нарезка, а в руке у генерала блеснул острый охотничий нож, посредством которого он начал кромсать сало на тончайшие полупрозрачные ломтики.
— Водку открой,— скомандовал он Алексею.
Вытерев пальцы салфеткой, генерал наполнил две маленькие стопки, приподнял свою и произнёс:
— Ну что? За знакомство?
— Так точно,— ответил Алексей, и они выпили.
— Каков почиревок - слеза!— похвалился генерал, зажёвывая сальный ломтик.
Алексей подтвердил, что сало действительно отменное.
— А вот твой друг Херсонский так не считает,— сказал повеселевший генерал, наполняя стопки по второму кругу.— Отказывается употреблять, и всё!
— Принципиальный значит. Свинину по религии ему нельзя.
— Ну, тогда давай выпьем за принципиальность. Ты ведь тоже не так прост, как кажешься, а?
Алексей улыбнулся и молча опорожнил свою стопку.
С ходу закусив, он вызвался наполнить стопки в третий раз и счёл уместным предложить тост собственный: “Чтобы туман недоразумений улетучился, и мы бы вернулись к делам, к которым лежит душа!”
— Хороший тост,— заметил генерал, вытирая губу.— А что ты имел в виду?
— Чтобы наша сегодняшняя встреча осталась приятным воспоминанием и, может быть, залогом дружбы - почему бы и нет?
— Уйти хочешь?— генерал усмехнулся.
— Такового желания не скрываю.
— А насчёт дружбы - что ты имел в виду?
— Я имею в виду, что вы - интересный собеседник, с которым я почёл бы за честь когда-нибудь в жизни пересечься.
— Молодец! А знаешь - я ведь тоже так же считаю: нечего тебе тут сидеть.
— Искренне благодарю. За такие слова не грех и выпить - ведь ещё немного осталось.
— Да, выпьем, разливай! Только вот, слушай: сегодня тебя освободить не удастся.
Рука Алексея от этих слов слегка дрогнула, и несколько капель пролились на стол.
— Почему?
— Сведения о тебе ушли в Киев, тебя теперь надо с контроля снимать. Завтра с утра займусь.
— Спасибо. То есть я могу рассчитывать, что завтра меня выпустят?
— Есть такая надежда. Ну ладно, пей, давай. Бытовые условия нормальные? Кормят хорошо?
Алексей подтвердил, что претензий не имеет. Генерал дать понять, что встреча окончена, и Алексея вернули в камеру, сказав, что в шесть часов принесут ужин. После четырёх рюмок и обещания скорого освобождения всё было бы не столь уж плохо, если б не разрывающий сердце лязг засова и мрачность корявых, небрежно покрашенных стен, насквозь пропитанных человеческим бессилием и тоской.
Однако на следующий день, в четверг, Алексея никуда не вызвали и никто не пришёл с ним поговорить. Настроение сделалось прескверным, и даже обильная и по-домашнему вкусная еда, обязанная, казалось бы, вызывать у арестантов симпатию за проявляемую заботу, стала казаться частью обмана и издевательством.
Вечером в четверг отпустили цыган - Алексей слышал, как шумно привечают их приехавшие соплеменники, и острое чувство одиночества с новой силой полосонуло по сердцу.