Генерал, всё ещё заведённый от удачи, вовсю старался Алексею угодить, предлагая угоститься очередными яствами и понемногу расспрашивая о судьбе его самого и его высокопоставленных московских родственников. Алексею приходилось постоянно что-то на сей счёт выдумывать, и за неимением нужной информации он выдавал услышанные от Бориса и Марии подробности жизни их семьи в послевоенные годы за свои. По этой причине расслабиться под успокаивающими чарами зубровки не вполне удавалось.
Яков почти не разговаривал, придирчиво проверяя и выбирая пищу, хотя пожилой и в полной мере вызывающий доверие официант заверил в отсутствии в его тарелке нежелательных продуктов. Удивительно, но когда генерал, провозглашая очередной тост, то ли впервые сообщил Якову, то ли подтвердил, что тот полностью волен распоряжаться собой и даже завтра с утра получит от него тысячу долларов “на проiзд”, лицо Херсонского по-прежнему оставалось печальным и сосредоточенным.
Алексей же мог Якову только позавидовать, поскольку перед поездкой дал генералу твёрдое обещание лететь в понедельник в “колхоз Кавказ” с миссией - страшно и стыдно подумать!- завербованного Украиной шпиона, не имея при этом ни малейшей возможности этому обещанию изменить, поскольку в отместку он будет немедленно выдан тем, кто его преследовал на родине… Он вполне догадывался, какого рода поручения украинской разведки ему предстоит выполнять на неспокойном Северном Кавказе, и от мыслей об этом становилось ещё нестерпимей.
Видимо, рассуждал Алексей, единственным путём к спасению будет тайно пробираться в Москву, идти к Борису, просить прощенья и прятаться на загорянской даче. Однако усилившееся за последние дни отторжение их с Марией “мещанского”, как он теперь ясно понимал, прежнего мирка делали такой шаг тяжёлым и горестным настолько, что подобный вариант Алексей был вынужден вновь и вновь исключать. По всему выходило, что после возвращения на родину ему надлежало уходить в глубокое подполье на собственный страх и риск.
Однако совершенно неожиданно - несмотря на копящийся в голове хмель - Алексей начал прозревать, что его положение, возможно, и не столь уж однозначно безнадёжное. Ключом к этой мысли явилась решимость генерала уже завтра же отпустить с миром Якова Херсонского, внутрироссийский паспорт которого был непоправимо испорчен фотографией Алексея. Выходило, что генерал едва ли не сразу же по прибытии Алексея в Ставрополь был готов его “слить” - поскольку номер паспорта, который вернувшийся в Россию Яков заявит как пропавший, будет сразу же исключён из всех полицейских реестров, а его невольного обладателя схватят при первой же проверке. Только вот зачем генералу в настоящий момент его “сливать”?
С другой стороны, генерал, в полной мере впечатлённый статусом семьи, из которой Алексей происходил, вполне мог пересмотреть свои прежнии намерения и оставить возможность тихо уйти самому. Такого рода решение имело свою логику, поскольку использованный генералом примитивный и грубоватый вариант вербовки годился, как в своё время Алексея инструктировали, для “простых”, в то время как в агентурной работе с “высокопоставленными” требовались подходы существенно другие. Но тогда отчего генерал прямо не заявляет ему, что он свободен, и почему не возвращает изъятый сразу же после пересечения польской границы его загранпаспорт?
С потяжелевшей от этих мыслей головой Алексей еле дотянул до конца банкета, ответил отказом от предложение немного покататься по ночному Кракову и попросил отвезти его в гостиницу, где можно было принять холодный душ и собраться с мыслями.
В лифтовом холле, перед тем как разойтись по номерам, генерал зачем-то сообщил Алексею, что “утром к девяти” он отправляется на службу в украинскую церковь, после которой будет ещё с кем-то встречаться и сможет вернуться в отель не ранее трёх пополудни.
— Пойдёшь со мной? В Бога-то, небось, тоже веришь?— поинтересовался он.
— Думаю, что с некоторых пор больше верю, чем нет,— не вполне уверенно ответил Алексей.— Только вот в церковь ходить не привык, спасибо.
Алексей также поинтересовался, какие планы генерал имеет в отношении его на следующий вечер, когда, по идее, надлежало возвращаться в Самбор или Львов. В ответ тот пробормотал что-то маловразумительное, а затем и вовсе махнул рукой.