— Но мне всё равно придётся возвращаться в Днепропетровск,— грустно произнес Яков, опуская взор.— Я должен объясниться с диаспорой.
Алексей покачал головой.
— Я бы на твоём месте не стал этого делать. Насколько мне удалось разобраться, люди из твоей диаспоры хотели использовать тебя втёмную, и после твоего провала вряд ли будут к тебе благосклонны.
— Я это знаю. Но я и не могу поступить по-другому.
— Не понимаю тебя, Яков. Весной, когда ты спорил, ты выглядел совершенно раскрепощённым и свободным человеком. Что с тобой произошло? Что это за гетто, в которое ты себя загнал?
Яков грустно вздохнул.
— Да, вы правы, это гетто…— произнёс он тихо, зачем-то перейдя на “вы”.— Но я не могу, не могу поступать иначе, вы меня тоже поймите…
— Хорошо,— ответил Алексей.— Оставайся. Но если хочешь - спустись со мной в нижний холл, я сниму для тебя в банкомате хотя бы ещё две-три тысячи. С одной ведь ты вряд ли безопасно обернёшься отсюда до своего Днепропетровска.
Яков поблагодарил и пообещал, что вернёт долг при первой же возможности.
— Не спеши. Лучше сперва разберись со своими жуликами,— ответил Алексей и попросил обождать минуту.
Он снова вернулся в номер генерала. Несмотря на то, что работа горничных ещё не началась, в номере царили чистота и порядок, кровать была по-армейски идеально заправлена, и даже предметы одежды лежали на полке в изумительном порядке.
Алексей подумал, что он, продолжая испытывать отвращение к той роли, что играет генерал, в то же самое время по-человечески его понимает и даже немного симпатизирует ему как неприятелю, с которым внезапно обнаружилось общее прошлое и почти одинаковое понимание некоторых важных моментов, заложенных в сердца и души когда-то объединявшей их обоих великой страной. И который с покорностью подмастерья и всеядностью провинциала в равной мере готов не только смирять гордыню пред очами предержащих нынешнюю власть, но и продолжает трепетать перед осколками величия давно ушедших хозяев мира…
Алексей извлёк из кожаной гостиничной папки с телефонным справочником и аксессуарами для письма большой лист бумаги, размашисто вывел на нём “Merci!” и положил, для надёжности придавив с краю увесистой конфетницей, на то самое место, с которого забирал паспорта.
Задержавшись в номере ещё на несколько секунд, он с помощью ножниц вспорол тайный кармашек, устроенный с внутренней стороны своих брюк, и извлёк оттуда запакованную в водонепроницаемый пакет волшебную пластиковую карточку, выданную в банке Шолле.
Получив из банкомата и отдав Якову сумму немного больше обещанной, Алексей попрощался с ним и сел в дежурившее у подъезда такси. В зеркале отъезжающего авто было видно, как Яков, прислонившись плечом к стволу старого клёна, приподнимает для прощания руку, однако так и не решается ею помахать. Точно всеми забытый и брошенный Агасфер, он взглядом провожал машину до последнего, пока та не скрылась за углом.
“И западэнского генерала пожалел, а теперь вот и Якова жалею и пытаюсь понять,— с грустной усмешкой подумал Алексей.— Похоже, я становлюсь излишне сентиментальным…”
Тем не менее пока краковский таксист вёз его до пригородного кемпинга, где должен был находиться прокат автомобилей, Алексей имел возможность поразмышлять над тем, сколь сильно и зачастую фатально привязанность к древней традиции мешает людям задумываться о жизни новой, не говоря уже о том, чтобы попытаться этой новой жизни поспособствовать.
“Вместо того чтобы открыто и плодотворно использовать свой немалый талант, он придумывает всевозможные конструкции для неприятия и умаления других, а в минуту опасности и разгрома запирается в коконе своей исключительности, и в таком положении готов тянуть лямку страданий до скончания века,” — думал он о Якове. В этой связи неожиданно вспомнился подмосковный Новый Иерусалим, у стен которого он когда-то вместе с Марией встречал рассвет: почему-то именно этот странный град, взметнувшийся на всеми давно забытом русском Иордане, на короткий миг показался символом и сосредоточением до сих пор дремлющей под спудом энергии обновления.