“Что же касается схожести с Еленой,— продолжал рассуждать Алексей, мысленно обнимая поглощённую дорогой Катрин и зная, что она определённо ощущает эти невидимые объятья,— то теперь, после эмоционального взрыва в момент первоначальной встречи, я понимаю, что полного, абсолютного сходства нет, а есть лишь моё подспудное желание во что бы то ни стало закрепить эту молодую женщину за собой, сославшись на “связь времён”. Но в этом нет ничего предосудительного, тем более что я уже почти забыл, какой у моей Елены был внутренний мир и что именно влекло меня к ней. В любом случае прежнего мира уже никогда не будет, а новый мы создадим с Катрин как-нибудь сами.”
Когда они в очередной раз оставили машину, чтобы подойти к краю небольшого обрыва, под которым начинал скапливаться вечерний туман, обволакивая скалистые уступы с редкими деревьями и приглушая шум горного ручья, перекатывающего мелкие камни где-то далеко внизу, то Алексей, одной рукой полуобняв Катрин со стороны спины, а другою крепко сжав её ладонь, вдруг понял, что в этот момент она ждёт от него слов признания и первого поцелуя. Он был готов, однако в последний момент остановился: “Зачем? Ведь у нас в запасе едва ли не вечность. Зачем разом провозглашать то, что оставаясь в недосказанной форме, сохраняет вкус к будущему?”
Поэтому вместо ожидаемого “Je t’aime [я тебя люблю (фр.)]” он шепнул Катрин “Tu es belle [ты прекрасна (фр.)]”- и долгим, сильным поцелуем приник к её густым и пахнущим ветром волосам.
Катрин, радостная и гордая от удавшейся прогулки, хотела ехать дальше в направлении Тунского озера и возвращаться назад аж через Берн, на что Алексей возразил, предложив воспользоваться прежним маршрутом. Катрин легко с ним согласилась. “Не потому, что после шести вечера в открытой машине стало холодно, а из нежелания мне противоречить,— понял он.— Значит, всё, что нужно было сказать и услышать, сказано и услышано. Пусть даже почти без слов”.
На обратном пути Алексей подумал, что через хребет, где-то с его южной стороны, всегда освещённой солнцем, расположен Сьон, в котором в начале лета пела на конкурсе Мария и откуда, можно сказать, и началась вся эта швейцарская эпопея. И в тот же миг поймал себя на мысли, что воспоминание о Марии более не волнует и не порождает ни малейших угрызений. “Что было - то прошло, таков закон… Отчасти она виновата сама, но, с другой стороны, и во мне случилась перемена. Если на секунду представить, что сейчас на месте Катрин оказалась бы Мария, и именно её бы волосы развевал встречный ветер,- я бы, пожалуй, не испытал к ней и малой доли прежних чувств”.
Они спустились на равнину уже в сумерках, и следуя прямой дорогой домой, оказались свидетелями необычного происшествия. Видавший виды допотопный автофургон, вероятно съезжая на обочину, опрокинулся и завалился на бок. В фургоне ехала большая цыганская семья, неизвестно кем и как пропущенная через границу. Смуглый водитель с рассечённым лицом понуро сидел перед разорванным тентом, за которым виднелось месиво из разноцветных коробок, тюков, одеял и прочего нищенского скарба. Чуть в отдалении, на пыльном придорожном гравии, копошились несколько женщин с детьми, кто-то из детей сильно кричал, получив, видимо, ушиб в момент аварии, а рядом громко и пронзительно скулила собачонка. На земляной полосе, которую фургон пропахал при падении, были разбросаны осколки тарелок и части сломанного продуктового контейнера с дорожкой из рассыпанных апельсинов. В довершение картины этой семейной катастрофы на камнях валялся аккордеон с клавиатурой, выпачканной грязью.