— Теперь он не просто вырубил камни, а выкопал яму под доброй половиной фундамента,— вновь послышался сбоку знакомый голос.— Что-то будет теперь?
— Что-что! Завалится всё!— прозвучало в ответ.
— Возможно, существуют способы договориться, чтобы игроки продолжали считать структуру ключевых капиталов незыблемой?
— Вчера подобное было возможно, однако сегодня - не выйдет ничего!— ответил третий голос.— Молодых хищников, желающих занять освободившиеся ниши, вмиг сбежится предостаточно, а высочайшая цена приза с ходу убьёт любые попытки регулирования!
— Как же тогда следует поступать нам?
— Следует жить спокойно и не волноваться по пустякам!— совершенно неожиданно и громко, на весь зал, зазвучал стальной голос старой княгини.— Я полагаю, что ответственные финансисты быстро устраняет образовавшиеся изъятия.
— Вы считаете, что подобное возможно?— поинтересовался у княгини оказавшийся рядом с ней добродушный и простоватый дипломат из Словакии.
— По меньшей мере для Ротшильдов нет нерешаемых задач,— спокойным тоном ответила та, поднимаясь со своего насиженного кресла.— Кстати, господин Гурилёв, моё приглашение для вас встретиться с Ротшильдами на предстоящей неделе по-прежнему остаётся в силе. Я не шучу.
— Благодарю вас,— ответил княгине Алексей, на глазах бледнея.— Но для меня эта встреча вряд ли теперь будет иметь какое-либо значение.
Алексей начал ощущать нарастающую слабость, сопровождаемую непреодолимой нервной дрожью в коленях. Стоять на ногах становилось всё трудней. Немного подождав, когда разочаровано разбредающаяся публика начнёт втягиваться в коридор, выводящий в парадную половину, он присел на край кресла, оставленного старой княгиней. Ноги крутить перестало, однако взамен в голове немедленно возникла чудовищная тяжесть и зазвенело в ушах. Беспримерным усилием удерживая себя от соблазна отключиться, Алексей дождался, пока помещение не будет покинуто почти всеми, за исключением слуг и официантов, после чего поднялся и побрёл, шатаясь, к выходу.
Что было дальше - он не помнит, поскольку споткнулся о складку ковра и загремел наземь. Не успев вскрикнуть от боли, Алексей зажмурился, приготовившись принять удар вскипающего вала горечи и позора,- однако так и не дождавшись этого соединённого удара, потерял сознание.
*
Из окна струился спокойный и тёплый солнечный свет. Некоторые лучи били прямо в старое стекло, рассыпаясь на мелких выщерблинах и сколах яркими бенгальскими брызгами, в то время как другая их часть, соприкоснувшись с густой листвой плюща, тянущегося по отвесу вверх, наполняла комнату жёлто-зелеными мазками продолжающейся жизни.
Под потолком, словно не желая прекращать спора с солнцем, продолжала гореть старинная, но тщательно вычищенная люстра с причудливыми рожками, напоминающими головы грифонов.
Алексей понял, что просыпается, однако решительно не мог определить, где он находится, в какой связи он здесь и что происходило накануне.
Оторвав голову от плотной подушки, он сел на кровать, обнаружив себя в расстёгнутой сорочке и брюках при камербанде.
“Неужели я был настолько пьян? Вряд ли. Если б я вчера напился, то сейчас у меня раскалывалась бы голова, во рту стояла сухость и обязательно хотелось на кого-то наорать. Но ничего этого нет. Значит, я выпил не больше безопасной нормы и заснул в своём уме. А вот где я заснул, и отчего прямо в одежде?”
Неопределённость усугублялась тем, что возле подушки валялось свёрнутое в ленту влажное полотенце, которое, надо полагать, кто-то ночью прикладывал к его лбу.
Алексей поднялся и подошёл к оконному проёму. Оттуда были видны кусок старой глухой стены и высокие деревья, над которыми в прозрачно-синем небе не по-утреннему пылало солнце. Он поднял руку и взглянул на свои верные часы - те показывали половину одиннадцатого.
Алексей развернулся, чтобы отойти от окна,- и неожиданно увидал Катрин в палевом домашнем платье, украшенном миниатюрной серебряной брошью, закрывающую журнал.
— Bonjour, Alexis! Leve-toi! [Доброе утро, Алексей! Вставай! (фр.)]
— Bon matin. Est-ce que j’ai fait un bИvue? [Доброе утро. Я сделал что-то не так? (фр.)]
Катрин отложила журнал в сторону, подошла к Алексею и дотронулась пальцами до его плеча, словно разглаживая помятый батист.
— Tout va bien [Всё в порядке (фр.)].
Алексей ощутил тепло от этого прикосновения, и оно явилось толчком, благодаря которому из памяти начала спадать сонная пелена. События минувшего вечера стремительно и равномерно выстроились в нужный порядок, поминутно заполнив все бреши. Однако зной переживаний ещё не успел разгореться, и потому мысль о сожжённых в камине драгоценных векселях вызвала в его груди не больше чувств, чем воспоминание о выборе туфель перед поездкой на званый приём.