— Значит, у тебя, Катрин, наши корни? Не могу поверить! Что ж ты не рассказывала об этом мне раньше?
— Не рассказывала потому, что рассказываю сейчас!— рассмеялась Катрин, присаживаясь в кресло напротив.— Хотя, конечно, мне самой об этом известно крайне мало. Знаю, например, где работал мой двоюродный прадед, которого звали Симон Шоль. Это здание в центре Москвы должно было стать первым небоскрёбом, если б городские власти не запретили хозяину строить выше восьми, кажется, этажей. Я даже сверялась по Google Maps, где оно стоит и сейчас - это место между страшной Лубянкой и рекой, ближе к реке.
— Ближе к реке? А этот дом именовался не Centre des Affaires [Деловой центр (фр.) - Алексей имел в виду наиболее близкий перевод русского названия “Деловой Двор”]?
— Кажется, да.
— А фамилия у хозяина была не Второв?
— Точно, Второв. Так это, стало быть, тот самый Второв, имя которого вчера упоминали в разговоре…
— Интересно. Тогда, выходит, что ваш Симон покинул Россию после революции и здесь основал свой нынешний род?
— Да, моя бабушка, она же мама Франца, родилась в деревне под Женевой в 1923 году. Но в России у Симона осталась незамужняя сестра, которую с началом революции он в целях безопасности отправил вместе с другими родственниками куда-то за Урал. Я знаю, что в двадцатые годы он пытался их разыскать и для этого даже несколько раз с кем-то встречался в советском посольстве в Париже. Но у него так ничего и не получилось.
— К сожалению, это типичный случай для того времени. Сотни тысяч человеческих связей оборвались в те годы навсегда.
— Это правда, но шансы у него всё же были. Ведь сестра была не простой домохозяйкой, а оперной певицей.
— Тогда действительно странно. Советская власть относилась к артистам весьма лояльно.
— Она, правда, пела в небольшой частной опере, которая закрылась. Кажется, это была опера господина Зимина.
— Зимина?
— Да. В своё время я интересовалась всеми этими вещами, много искала и читала в интернете.
— Опера Зимина, опера Зимина…— медленно выговаривал Алексей, не опуская запрокинутой головы.— А у этой вашей сестры, то есть двоюродной прабабушки, могли быть дети?
— Конечно. Она была на три года моложе Симона. Если она пережила революцию, то она просто не могла не выйти замуж. Ведь мне рассказывали, что она была женщиной удивительной красоты.
— Да, она была женщиной удивительной красоты,— неожиданно согласился Алексей, приподнимаясь из кресла и глядя прямо в широко раскрытые глаза Катрин.— Даже тяжёлая болезнь не изменила её. И столь же прекрасной была её дочь, которую звали Еленой.
— Это ты так шутишь?
— Нисколько. Они жили в барачном посёлке за Яузой, на Андроновке. Жалкая московская слободка, которая в начале войны сгорела от немецких бомб. Добираться туда из центра нужно было на двадцать восьмом трамвае, что ходил с зелёно-коричневым фонарём. Или с Маросейки на тридцать восьмом, с коричнево-синим. Потом полчаса пешком по улице Золоторожской, вдоль страшного заводского забора. Комнатка на втором этаже, кухня общая, удобства в коридоре. Сегодня не всякий нищий согласится так жить, но в те годы были другие ценности: консерватория, театр Таирова… И постоянно ощущение того, что всё самое великое, ради чего живёшь,- ещё впереди.
— Удивительно - откуда ты это всё знаешь?
— Ну ты же не удивляешься, что твой дядя выдал мне деньги по паспорту давно несуществующей Третьей Республики, выписанном в тридцать девятом? И не возражала против вчерашней истории с моим якобы графством, вытекающим из указа давно распущенного императорского сената? Так что всё - оттуда.
— Так ты их видел?— в совершеннейшем изумлении воскликнула Катрин.
— Если бы просто видел! Я был влюблён в твою - страшно подумать - троюродную бабушку, племянницу Симона! И если б не война - я не сомневаюсь, мы были бы с ней вместе.
Услышав это, Катрин растерялась. Не зная, что сказать, она едва заметно напряглась, втянула голову в плечи и с нескрываемым изумлением приготовилась слушать продолжение.
“Зря, зря я полез в эти дебри,— с досадой подумал Алексей.— Все эти истории с довоенными паспортами и прочая могли представляться ей лишь фокусами, условиями финансовой игры, а здесь - здесь, выходит, что я явно и открыто демонстрирую своё anormalitИ [аномальность (фр.)]. Разве после этого она будет относиться ко мне по-прежнему?”
Алексей молча прошёлся по комнате, несколько раз приближаясь к окну, и словно выражая недовольство увиденным за старинным стеклом, с резкостью оборачиваясь прочь.