Катрин внимательно посмотрела на Алексея и неуловимо кивнула в знак согласия.
— Ты прав,— произнесла она, немного подумав.— Тяга к тому, что ты назвал “фокусами”, распаляется по той причине, что у нас с некоторых пор категорически невзлюбили прошлое и стараются о нём даже не вспоминать. Якобы оно было грязно и несовершенно, горячий душ дважды в месяц, туфли носятся два года, а не две недели… Но эти ощущения лежат на поверхности, а ещё что-то есть внутри, что я чувствую, но никак не могу объяснить…
— Наверное, это должна быть известная простота и понятность отношений, без которых не бывает благородства. Сейчас этой важнейшей человеческой добродетели, как мне кажется, почти не осталось, поскольку любую вещь можно вывернуть наизнанку. Всё что угодно можно и оклеветать, и обелить. Прежде человеческая жизнь задавалась фундаментальными принципами, а сегодня торжествует даже не целесообразность, а необходимость соответствия выдуманным правилам… Если так будет и дальше, то скоро, мне кажется, люди не смогут даже защитить себя в войне, поскольку для того, чтобы отправиться воевать, нужно иметь чувство не просто сильное, но и подлинное. Правда, радоваться тут нечему, поскольку за невозможностью войн при таком подходе вместо вечного мира воцарятся гниение и смрад.
Алесей замолчал. Катрин не стала ничего говорить в ответ, но только заметно помрачнела, и не допив морковный сок, отодвинула стакан к дальнему краю стола.
— Будем собираться и поедем в Монтрё?— предложил Алексей.— Я вызову такси.
— Не надо. Обычно герцог берёт на себя заботу, чтобы развести гостей по домам.
— Тогда, может быть, вечером отправимся в Вербье, куда мы хотели попасть до наступления холодов?
— Давай отложим до воскресенья. Этим вечером я должна быть у дяди, где соберётся узкий круг родственников. Я не вправе тебя пригласить, поскольку повод для встречи у нас не совсем радостный.
— Что-то случилось?
— К сожалению - да. Дядю с июня преследуют федеральные прокуроры США, обвиняя в том, что наш банк якобы нарушил американские законы. Дядя надеялся, что с помощью адвокатов ему удастся закрыть это дело, однако ничего не получилось. И теперь, чтобы банку не выплачивать Америке многомиллиардный штраф, который его разорит, Франц принял решение отправиться за океан, где предстанет перед судом и попытается всех нас спасти.
— Катрин, но ведь такое невозможно! Шолле работает в Швейцарии, и американские законы абсолютно никак не могут его касаться! Как смеют они обвинять и угрожать?
— К сожалению, могут. Они считают, что каждый, кто хотя бы раз держал в руках их валюту, становится для них юридически уязвимым. А кто сегодня может обойтись без долларов, которыми они завалили весь мир!
— Но это выходит за любые рамки! С этим надо как-то бороться!
— Вот ты вчера и поборолся. Твой поступок стал для них потрясением посильнее, чем взрыв русской водородной бомбы над Манхэттеном, о тебе ещё напишут не одну книгу. Но если последствия от сожжённых веселей и придут - то придут нескоро, и нашему делу это не поможет. Дяде необходимо до ближайшего вторника им сдаться, иначе они сначала арестуют наши корреспондентские счета, а затем начнут по всему миру вести преследование сделанных нашим банком инвестиций, в которые вложены миллиарды и миллиарды клиентских денег. В этой ситуации у дяди просто не будет другого выхода, кроме как застрелиться.
— А иначе?
— Иначе - адвокаты рассчитывают, что добьются для него не более двадцати лет тюрьмы. Лет через двенадцать у дяди появится возможность освободиться досрочно. Такой исход был бы лучшим из всего, что нам светит.
Алексей был услышанным поражён и раздавлен.
— Если всё так - то это хуже фашизма. Неужели на них нет никакой управы?
— К сожалению, нет. Этот новый чудовищный Голиаф отныне правит миром, а ты, к сожалению, не царь Давид, хотя и действовал вчера не менее решительно и смело. Надо стараться меньше обо всём этом думать, ведь правды мы всё равно не добьёмся. Поехали, Алекс!