В поисках ответа Алексей неоднократно пытался заставить себя согласиться с тем, что всё-таки он верит. Однако всякий раз какое-то неизведанное новое чувство, поднимавшееся изнутри, волной сомнения разрушало и смывало это выстраданное сердцем согласие. Он не мог понять, отчего так происходит, и вовсю грешил на свою “ненормальность”, обрекающую его жить в двадцать первом веке с представлениями века прошедшего. Или он знал нечто такое, чего не знает никто из его нынешних современников, и этот груз знания о грядущем не позволяет ему упиваться простыми и открытыми радостями сегодняшнего дня?
Ибо даже искушённый полковник абвера Норманн фон Кольб, после общения с Рейханом знавший и понимавший значительно меньше, чем теперь знает и понимает он, Алексей Гурилёв, счёл за благо скрыть своё знание в записках, пролежавших взаперти до самой кончины. Выходит, знание это несовместимо с простой человеческой жизнью, поскольку прежде остального убивает в людях искренность и веру.
Покинув пределы Ростовской области и находясь уже на короткой дистанции от дома, Алексей неожиданно свернул с асфальта и долго гнал по открытой степи в направлении далёкой вершины большого пологого холма. Взобравшись на неё, он заглушил мотор мотоцикла и улёгся спиной на пожухлую траву, глядя в высокое и бесконечное вечернее небо.
“Что моя жизнь в сравнении с этой бесконечной и вечной степью?— думал он, ощущая за переносицей жжение от проступающих слёз.— Жалкая песчинка, которой я желаю придать особую значимость, читая книги, ведя умные разговоры и поднимая бокалы с дорогим вином, когда имею такую возможность… Однако всё это пройдёт, как проходит облако по небу. Как проходят желания, иллюзорно ставящие человека в центр вселенной, или проходят деньги, способные купить полмира. Ибо всё, что мы желаем - тоже пройдёт, как проходит и обращается в прах всё когда-либо приобретённое…”
“А сколько народов прошли через эту самую степь - прошли и исчезли навсегда, растворились в несуществующем прошлом, которое мы наивно и неумело пытаемся воссоздавать и оживлять с помощью исторической науки и литературы? Готы, гунны, сарматы, хазары, половцы, с которыми некогда в этих самых местах бился князь Игорь, после них монголы, турки, беглые холопы, казаки, полки Деникина и эскадроны Мамонтова, впоследствии разбитые красными дивизиями в дым… А вскоре - уже и следующая война, и невесть ещё что впереди… Сколько человеческих надежд, больших и малых, растворились за минувшие века в каждой частице этого пространства, лишь внешне кажущегося заброшенным и пустынным? И сколько крови излилось на каждый клочок этой сухой земли, пропахшей полынью, сколько душ навсегда отлетело отсюда, унося с собой превосходящую любое физическое страдание сокровенную боль от внезапно и необратимо оборванной жизни? И где теперь весь этот океан навсегда исчезнувшего бытия, кто примет и поймёт его?”
Тёплый восточный ветер растрёпывал волосы и холодил виски, а неудобная кочка из высохшего типчака, оказавшаяся под головой, покалывала затылок, не позволяя забыться.
“И чем же тогда моя жизнь лучше и значимее жизни какого-нибудь лохматого и пропахвшего конским потом древнего кочевника, когда-то рухнувшего здесь от неприятельской стрелы и, возможно, из последних сил стремившегося доползти до этой вершины, чтобы умереть поближе к небу? Чью плоть затем склевали вороны, кости растворили снега, а дожди смыли прах в окрестные реки, где он превратился в жемчуг, которым потом гордились красавицы, чей краткий и яркий век также вскоре сменился вечным забвением? Нет, в нашей жизни решительно нет того высшего смысла, в существовании которого человечество пытается убедить себя на протяжении тысячелетий. Жизнь - лишь ничтожный момент бытия вечной и равнодушной природы, который мы в силу своего врождённого тщеславия век от века пытаемся приукрасить и возвеличить. Только здесь, в бесконечной, безмолвной и великой степи, эта истина делается очевидной. Здесь она не перебивается пестротой и иллюзорной пригожестью заезженных европейских пейзажей, таких банальных и глупых, равно как и не откликается на наши державные проповеди… О, степь, степь!… Кто знает, может быть, и мои далёкие предки когда-то проходили по твоим предвечным пределам, тревожа твои ковыли и выпытывая грядущее в мерцании твоих ночных светил? А теперь в этом самом грядущем, которое сделалось прошлым,- лишь кости моей матери, дотлевающие в далёком суглинке московского кладбища, да прах отца, растворившийся в северном океане. Почему и зачем так - я не знаю. И я отныне не желаю для себя ничего, кроме как лечь в эту просолённую землю, раствориться в ней, навсегда сделаться частью её великого и бесконечного покоя…”