Я остановился, чтобы перевести дыхание, и взглянул на Тухачевского - тот сидел, понуро обхватив голову руками, и в его опущенных глазах, как мне показалось, блестели слёзы.
Сталин тоже долго молчал, неподвижно глядя куда-то впереди себя. Потом он глубоко вздохнул и произнёс:
— Я вижу, товарищ Гурилёв, что вы - хороший историк. Не напомните ли нам тогда - каков был конец этого Гейдриха?
— В сорок первом он был поставлен Гитлером во главе протектората Богемии и Моравии, а в сорок втором году - застрелен в Праге английскими агентами.
— Всё правильно ви говорите! Мавр сделал своё дело - мавр должен уйти, это понятно. Но меня всегда в этой истории удивляли две вещи: будто бы у англичан, чьи поданные в сорок втором году ежедневно гибли от германских авианалётов, не имелось более важной задачи, чем убивать Гейдриха в спокойной и далёкой от всех фронтов чешской столице. И второе - слишком уж деятельное участие в ликвидации Гейдриха нашего друга Бенеша [Э.Бенеш (1884-1948) - известный европейский политик, президент Чехословакии в 1935-1938 гг. Считался “другом СССР”. По многочисленным свидетельствам, именно через Бенеша, опасавшегося за безопасность Чехословакии, в распоряжение И.Сталина была передана дезинформация о “военном заговоре” в СССР и сотрудничестве М.Тухачевского с руководством вермахта.], перебравшегося в Лондон. Особенно если вспомнить, что немецкое досье на Тухачевского нам передал никто иной, как господин Бенеш.
Сталин закончил говорить, и мы тоже хранили молчание. Всё прояснялось, все нити сходились к единственно возможному результату.
— Мне кажется,— спустя какое-то время обратился я к Сталину,— что вы только что сделали отложенный накануне ход.
— Да, вы правы,— ответит тот, протягивая руку к доске и переставляя на ней ферзя.
И после этого, внимательно оглядев шахматную диспозицию, произнёс:
— Полагаю, у нас ничья. Проверьте, маршал.
Тухачевский окинул взглядом расположение шахматных фигур и, некоторое время подумав, согласился:
— Да, ничья. Сражаться дальше смысла нет.
Снова наступила полнейшая тишина, в которой самым громким звуком был перестук моих дореволюционных часов, в обычной обстановке совершенно неразличимый.
Молчание нарушил Сталин.
— Выходит, маршал, что мы во всём разобрались и наш с вами спор больше не имеет смысла. Вопрос о “военном заговоре” закрыт. Сейчас вы отсюда уйдёте, и отныне у вас будет свой путь под звёздами. Но прежде чем я увижу вас в последний раз, скажите - ведь всё-таки была генеральская фронда, в которой вас, желали вы того или нет, ваши друзья упорно выдвигали на главную роль? Скажите - чего всё же вы добивались? Ответьте только честно, это важно и для меня, и для вас.
Маршал поднял глаза, и его лицо приобрело выражение собранности.
— Я намеревался,— ответил он,— с чрезвычайно узким кругом самых ближайших и доверенных друзей арестовать Ворошилова [К.Е.Ворошилов (1881-1969) - народный комиссар обороны в 1934-1940 (май) гг. В руководстве РККА являлся главным антиподом Тухачевского, занимавшего перед арестом должность первого заместителя наркома обороны. По мнению многих историков, Сталин долгое время колебался, не решаясь сделать окончательный выбор в пользу одного из них], позволив ему застрелиться, чтобы сохранить честь. В случае, если бы Ворошилов отказался, я бы застрелил его лично.
— И это всё?— с нескрываемым изумлением переспросил Сталин.
— Да, это всё. Далее я намеревался встреться с вами, чтобы объяснить причины произошедшего и предложить свою кандидатуру в наркомы обороны. Если бы вы отказали мне в этом, то я бы немедленно застрелился в вашем кабинете.
— Зачем?
— Ворошилов в силу свой неспособности к руководству современной армией напрямую вёл СССР к военному поражению - чему я должен был противостоять всеми доступными способами! Вы же и сами это отлично понимали - иначе зачем вам было за тринадцать месяцев до нападения Германии смещать его с должности наркома?
Снова наступила тишина, которую подчёркивал и усиливал глухой перестук часового механизма.
— Можете мне больше не рассказывать о причинах вашей нелюбви к Ворошилову,— ответил наконец Сталин, тщательно подбирая слова.— В сорок первом мы кровью расплатились за ошибки и стратегическую близорукость Климентия. Не скрою - если бы не то германское досье, то я бы убрал его и Будённого со всей их конармейской шайкой пьяниц, баянистов и хвастунов не позже осени тридцать седьмого! Ваша фамилия, маршал, действительно находилась в списке из трёх кандидатур, отобранных для замены Ворошилова. Более того, я был готов вернуть весь компромат на вас обратно Ежову со всеми соответствующими для Ежова последствиями. Однако имелось одно “но”: вокруг вас плотным роем вились люди, открыто симпатизировавшие Троцкому, очень много людей таких было… Я был готов поверить вам, маршал, но я не мог, никак не мог верить тем людям! Они застрелили бы меня без вашего участия, а потом, за неимением равных фигур, провозгласили бы вас новым диктатором, который бы отныне зависел только от них и пел под их дуду. Понимаете?