— Понимаю. Можете верить, можете нет - но я им тоже не вполне доверял, поскольку с Троцким у меня оставались незакрытые счёты ещё со времён Гражданской. Смещение Ворошилова я намеревался провернуть с тремя-четырьмя друзьями, в преданности которых не сомневался. А что касается троцкистов в Красной Армии - да, почти все старшие офицеры были таковыми, поскольку в Гражданскую войну их выдвигал лично наркомвоенмор Троцкий и они не могли не сохранять ему верность. Значительную их часть по-любому следовало заменить выдвиженцами из молодых - ибо невозможно побеждать, имея в головах тактические схемы Гражданской с её условными фронтами и полупартизанской тактикой.
— Всё правильно говорите,— Сталин поднялся из-за стола и поправил френч.— Старые кадры подлежат обновлению, и чем скорее, тем лучше. Но сказав “А”, надо говорить и “Б”, маршал! Товарища Сталина, по-вашему, надлежало ведь точно так же заменить кем-то новым, зачем уж лукавить?
Тухачевский вслед за Сталиным тоже поднялся и замер, словно в строю. Было понятно, что он намеревается произнести что-то очень важное.
— Это не так,— ответил он спокойным и уверенным тоном.— Заменить можно было Иосифа Джугашвили, а вот Сталина - нет. Как бы к вам ни относиться, но в наши годы только вы один олицетворяли собой идею, которая, как воздух, была необходима стране, чтобы преодолеть пропасть слабости и неверия в себя. Можете не соглашаться, можете сколь угодно не верить, однако знайте: я говорю правду.
Тухачевский замолчал. Я стоял как вкопанный в тени колонны, не решаясь что-либо произнести и боясь пошевелиться.
Сталин бесшумно сделал несколько шагов и извлёк из бокового кармана френча знаменитую трубку, которую затем долго держал перед собой. Не имея, по-видимому, возможности здесь её раскурить, он молча вернул трубку на прежнее место. В этот же момент он поднял лицо и произнёс спокойно:
— Ступайте, маршал. Я ведь вижу - за вами уже пришли.
Мы оба оглянулись - и у входа увидели невысокого роста широкоплечего светловолосого человека с плотной аккуратной бородой в дорогом старинном облачении. На нём были тонкая льняная свита, украшенная галунами, с обшлагами из бархатного византийского аксамита, красные сафьяновые сапоги с лисьей выпушкой, а голову покрывала круглая соболья тафья с тульей золотого цвета. С плеч незнакомца ниспадал длинный корзень, расшитый золотым гасом, застёгнутый на правом плече искусной пряжкой, украшенной изумрудом. Шитьё пояса отливало серебром, а на плечах виднелись бармы с эмалевыми пластинами пронзительно небесного цвета.
— Князь Тверской Михаил,— остановившись в небольшом отдалении, громким голосом провозгласил он свои титулы и имя.
Затем, глядя Тухачевскому прямо в глаза, он произвёл рукой приглашающий жест:
— Воин, ты готов пойти со мной?
Несколько мгновений мы все пребывали в совершеннейшем оцепенении. Можно было предположить встречу здесь с кем угодно, но только не с тверским князем Михаилом из далёкого средневековья, убитым в прикумских степях ордынскими кистенями по навету своего соперника, московского князя Юрия Даниловича. Однако сомнений быть не могло - это был именно князь Михаил, явившийся сюда, чтобы забрать оправданного маршала.
Тухачевский, наверное, первым понял значимость происходящего события, по-военному скоро развернулся и уже был готов сделать шаг навстречу, как внезапно замер, услышав обращённый к князю голос Сталина:
— Если вы - в самом деле тверской князь Михаил, то вы, как известно, почитаетесь русской церковью в лике святых. Будучи святым, в своей вечной жизни вы вознесены над миром, и вам дано знание различать зло и добро. Но в таком случае ответьте: каким ветром вас, святого человека, занесло с горних высот в эту нашу загробную ночь, беспросветную от человеческих грехов?