Хотя к тому времени я уже вполне понимал, что происходит вокруг, я решил ничего не говорить и не предпринимать, пока не выскажется Сталин.
— М-да,— услышал я несколько минут спустя.— Наконец-то маршал получил то, чего достоин. Предложение от небесного предводителя делает ему честь, а под командой архистратига, которого, кстати, тоже зовут Михаилом, эти два Михаила чего-то добьются… Вы, Гурилёв,- воспитанный и приятный собеседник, однако тоже скоро отсюда уйдёте, потому что это место не для вас.
Сталин тяжело вздохнул и перевёл взгляд на ночное окно.
— Что же это за место?— не удержавшись, поинтересовался я негромко.
— Это место? Хм, сам бы хотел разузнать, что это место из себя представляет. Выйти за двери зала невозможно, открыть окно - тоже нельзя. Закрытый, так сказать, кабинет товарища Сталина после его земной кончины. Внутри спокойно и имеется всё, чтобы существовать и думать, а вот снаружи - снаружи бездна… Сначала я опасался этой бесконечной бездны, однако вскоре понял, что бояться её не надо, поскольку это та же самая бездна, что окружает каждого из нас при жизни. Просто люди обычно её не видят, а здесь она - как на ладони.
— Странно,— ответил я, впечатлившись откровенностью Сталина и немного осмелев в своих рассуждениях,— согласно преданию, человеческая душа после смерти - особенно если её судьба неясна из-за неоднозначности поступков и жизненного пути - попадает в чистилище. Не есть ли это место своего рода чистилище для вас?
— Нет, молодой человек, ни в коем случае!— улыбнулся и даже, как мне померещилось, рассмеялся мой собеседник.— Помните, как Тухачевский, оправдывая себя, сказал, что Иосиф Джугашвили и Сталин - не одно и то же? Насиделся он здесь со мной, и всё понял.
— Что именно он понял, товарищ Сталин?
— Понял, что Иосифа Джугашвили давно не существует ни на земле, ни где либо там ещё. Нет, и всё тут - захочет если кто этого Иосифа помянуть или проклянуть, да не сможет, ибо нет ни его души, ни даже слабого следа от неё. Есть один только товарищ Сталин. А кто такой этот товарищ Сталин - человек ли, дух - никто не ведает. Я сам не знаю. Потому, наверное, и нахожусь в этом странном месте и не имею ни предложений его покинуть, ни собственных планов.
— Но ведь Сталин - это лишь ваш псевдоним,— позволил я усомниться.— Псевдоним не должен ни на что влиять.
— Увы, это не псевдоним,— ответил Сталин с совершеннейшей убеждённостью.— Знаете ли, у нас на Востоке, в Грузии, есть древнее представление, что когда человек становится монахом, то его прежняя душа не просто умирает, а исчезает из мира настолько полно, что ни на небесах, ни в преисподней её уже никогда нельзя будет обнаружить. В этот момент в тело монаха спускается чистый дух, у которого есть новое имя и собственный предначертанный путь на земле… В своё время, особенно по молодости, я по весьма многим вопросам отказывался соглашаться с Богом и не боялся выступать против него, однако затем отчего-то решил последовать древней традиции. Я собственноручно убил в себе прежнего слабого и тщедушного Иосифа, чтобы сделаться для своей страны товарищем Сталиным. То есть сделаться её идеей, её правдой и её мечтой.
— Простите, товарищ Сталин, но мне кажется, вы переоцениваете значимость условных вещей. Смена имени, принятие на себя ангельского образа - это обыкновение во всяком монашестве, и в западном, и в восточном, оно ничего не значит. Монахи остаются людьми с их слабостями и страстями, которые приходится усмирять постом и молитвой, не говоря уже о том, что иные, бывает, откровенно грешат и развратничают…
— Это оттого что они не понимают, зачем они стали монахами,— ответил на моё возражение Сталин.— Многие из революционеров тоже не понимали, зачем они стали революционерами, когда получили власть, кабинеты и дворцы, оправдывая свою сладкую жизнь сказками про борьбу с тиранией… На самом же деле - не было при царе никакой тирании. Народ при царском режиме жил пусть и небогато, однако не голодал, а у страны имелись отменные перспективы - значительно лучшие, чем у Германии, это все в голос тогда признавали… Беда состояла не в том, что царский режим был плох, а в том, что он был несправедлив. В народе же всегда жила идея справедливости, а тут ещё весь девятнадцатый век политики и писатели только и знали, что твердили о ней да о новой лучшей жизни! Потому-то революция и состоялась, а народ эту революцию - что бы теперь ни говорили - искренне и горячо поддержал.
— Вы, наверное, это с самого начала понимали?
— Увы, нет. Вначале я мало чем отличался от других революционеров. Переломным моментом стало объявление Лениным нэпа, то есть возврат к тому, от чего мы с огромной кровью и жертвами ушли. Троцкий почём зря ругал Ленина за возврат к капитализму, хотя другого пути у нас тогда не имелось - дальше только голодная смерть. Вот тогда-то и я понял, что справедливость и правда - они не в политике и не в “производственных отношениях”, как твердили марксистские начётники,- а они должны быть внутри людей. Но к людям справедливость и правда придут лишь тогда, когда кто-то сумеет не просто их в себе воплотить - глядите, мол, какой вот я сделался справедливый, берите с меня пример!- а когда растворится в них без остатка, сделается живой идеей. Вот так в середине двадцатых и появился ваш товарищ Сталин.