Для того чтобы изучить записки Рейхана самым доскональным образом, Алексей, воспользовавшись оставленной хозяевами коньковской квартиры цифровой техникой, с максимально высоким разрешением отсканировал все страницы подряд и затем внимательно читал с большого компьютерного экрана, используя различные оптические маски, фильтры и увеличивая текст, где требовалось, до самых мельчайших деталей.
Углубившись в эту деятельность, он ощущал себя одновременно как историком, работающим с первоисточником, так и очевидцем, переживавшим осенью сорок первого схожие события и испытывавшим во многом одинаковые с автором чувства. Ведь Рейхан был не просто его ровесником, выросшим под одним с ним небом и в стенах одного города, но ещё и человеком весьма близким по образу мыслей и пониманию многих важных вещей. Алексей даже подумал, что если бы Рейхан не пошёл по линии финансовой службы, достаточно закрытой и непубличной, то у них наверняка бы имелась возможность пересечься и познакомиться если не в стенах ИФЛИ, то уж точно на какой-нибудь театральной премьере или в концерте.
Так, подолгу вглядываясь в слова, сложенные из полуистлевших букв, выписанных привычным довоенного стиля почерком, Алексей незаметно для себя прожил несколько месяцев чужой и одновременно собственной жизни.
“Нахожусь в Орле третий день. Сегодня вечер вторника, и после насыщенного событиями и впечатлениями вчерашнего дня здесь снова ничего не происходит. Сижу в номере и не знаю, получит ли какое-либо продолжение моя странная миссия, временами кажущаяся даже фантастичной, или же вместо результата я получу по шее. Или схлопочу что-нибудь похуже.
Хорошо, что покуда в гостиничном буфете есть еда, меня продолжают кормить, хотя с каждым днём мой рацион становится всё более скудным. Хорошо, что работает душ в конце коридора, и по утрам из него даже течёт тёплая вода. Хорошо, что соседние номера опустели: из одного выбыл полковой комиссар, который после обеда всякий раз напивался и начинал звать к себе, а из другого съехало высокопоставленное семейство местного розлива, в котором постоянно, даже по ночам, кто-то из детей громко плакал, а может быть, и рыдали все одновременно… Я понимаю, что идёт война, но ведь нельзя же так!.. Хотя с другой стороны - что именно я понимаю? Ведь настоящей войны-то я ещё не видел…
Итак, в сложившемся положении я обладаю единственным преимуществом - временем. Употреблю же это свободное время на то, чтобы получше зафиксировать произошедшие события и привести в порядок мысли. Постараюсь ничего не скрывать, хотя временами накатывает животный страх и очень хочется о том или о другом умолчать. Утешаюсь тем, что если я благополучно вернусь в Москву, то эта тетрадь послужит отчётом о моей командировке, ну а если нет - станет для меня индульгенцией, поскольку, как мне представляется, я делаю не просто всё, что должен делать, а всё, что могу.
3/IX-1941
Мой рабочий день в среду третьего сентября не предвещал ни малейших потрясений. Несколько дней назад я получил от начальника главка персональное задание по сверке наших довоенных расчётов с Польшей. После нападения Германии на СССР советское правительство восстановило отношения со сбежавшим в Лондон польским кабинетом, пошла речь шла о создании на нашей территории польских военных частей, и в этих условиях требовалось урегулировать остававшиеся с 1939 года открытыми финансовые вопросы. Из-за дурацкой убеждённости всех окружающих в том, что в силу моей фамилии я имею к Польше какое-то особенное отношение, мне не удалось отвертеться. Тогда я прямо сказал начальству, что из-за невозможности осуществлять корреспонденцию с оккупированной Варшавой, где все документы, надо полагать, давно сгорели, результат от этой работы будет нулевым - однако меня, разумеется, даже не стали слушать.
И вот когда бессмысленность выверки всех этих давно обнулённых мировой войной счетов должна была сделаться очевидной, и мне как крайнему надлежало получить за это пребольшой втык, неожиданно пришло избавление от разноса. Никогда не забуду, как вместо того, чтобы вызвать в кабинет, начальник главка спустился ко мне в общий зал и дрожащим от волнения громким шёпотом сообщил, что меня вызывает сам товарищ Сталин!
Признаться, я тоже вначале этому не поверил, однако когда за мной прислали машину с двумя офицерами охраны, мне по-настоящему сделалось страшно. Я даже забыл поинтересоваться, по какому вопросу мне предстоит докладывать, и не захватил с собой ровным счётом ничего, даже блокнота с вечным пером.