Я думал, что меня повезут к Кремль, однако мы поехали на улицу Кирова, где через какой-то густо заросший дворик меня провели к неприметной двери, откуда вниз вела длинная металлическая лестница, после которой долго шли по узкому бетонному коридору, тускло освещённому редкими электролампами. Затем ещё несколько спусков вниз, переходов, подъём - и я неожиданно оказываюсь в залитой ярким светом просторной приёмной, устланной ковром, с длинным рядом дубовых кресел. После прохода по пугающему подземелью эти кресла показались мне сказочно удобными.
Кроме меня в приёмной находились несколько военных. Будучи лицом сугубо штатским и не подлежащим призыву в Красную Армию, я так и не выучился разбираться в знаках различия, однако здесь было ясно, что я дожидаюсь приёма в обществе настоящих генералов. Из обрывков их разговоров, которые они вели шёпотом под громким гулом работающей в подземелье вентиляции, я понял, что тут находится сама Ставка. Мне сделалось страшно и весело одновременно. Почему я чувствовал в те минуты именно так - объяснить не могу: восторг от предстоящей встречи с Вождём сменялся опасением, что я сделаю что-то не так, однако этот страх немедленно уходил, как только я вспоминал, что вокруг идёт война. Ведь даже оставаясь в Москве, можно погибнуть от фашистской бомбы в любой момент. Поэтому покуда я здоров и цел, пока я дышу и в состоянии мыслить, я постоянно ощущаю в себе эту бодрость и весёлость.
Ждать пришлось очень долго: меня увезли из наркомата в районе пяти вечера, а приглашение пройти в кабинет Вождя прозвучало ближе к полуночи. Услыхав свою фамилию, я вскочил, как ошпаренный, и от бешенного волнения у меня неожиданно свело ногу. Так, прихрамывая и имея, наверное, выражение сильной боли на лице, я вступил в заветный кабинет.
Офицер, сопровождавший меня всё это время, остался за дверью. Я слишком поздно понял, что оказался совершенно один, и несколько минут остолбенело глядел на Иосифа Виссарионовича.
Как я сейчас отлично понимаю, причиной моего замешательства явилось то, что я бессознательно отказывался узнавать в невысоком человеке, стоящем в нескольких метрах от меня, человека совершенно иного рода - подлинного Сталина, каким весь наш народ, и я не исключение, представляли себе Вождя… Я ожидал увидеть былинного богатыря - а Сталин, на самом деле, был узкоплечий, с уставшим и нахмуренным немолодым лицом… В то же время из него исходила непонятная, но ясно осязаемая спокойная и ровная сила. Определённо, Сталин обладал сильнейшим магнетизмом, способным воздействовать на людей, которые находились с ним рядом. Ну а таких, как я, кто оказывался перед ним впервые, этот магнетизм парализовывал и менял совершенно.
Первых слов, которые Сталин произнёс в мой адрес, я не помню. Также не помню, как оказался усаженным в кресло, установленное напротив большого стола, на котором была расстелена огромная военная карта. Я не мог поверить, что присесть в кресло мне, двадцатипятилетнему столичному повесе, занимающему едва ли не следующую после машинистки должность в Управлении госдоходов Наркомфина, предложил сам Сталин - но ведь я ни за что в его присутствии сам бы не сел! А затем, так же совершенно внезапно, я обнаружил, что вместе со Сталиным в кабинете находится ещё и нарком госбезопасности Берия.
Берию, в первые же месяцы после своего назначения на эту должность распорядившегося освободить из тюрем тысячи несправедливо осуждённых, чьи речи всегда отличались точностью мысли, а внешне при своих неизменных пенсне и шляпе он был похож на университетского профессора, я чрезвычайно уважал. Хорошо помню, как на одной вечеринке двое моих приятелей завели разговор, что в руководстве СССР практически не осталось “пассионариев революции”, а я с пеной у рта доказывал, что время “пассионариев” безвозвратно миновало и сегодня нужны “интеллектуалы”. А в качестве соответствующего примера привёл двоих - Молотова и Берию.
Теперь, очутившись с Берией в одном кабинете, я начал испытывать страх оттого, что в разговоре с ним могу оказаться не на высоте, и вместо умного и обстоятельного ответа сморожу какую-нибудь глупость.
Первый вопрос, который я услышал в свой адрес, исходил как раз от Берии: какие иностранные языки я знаю? Я ответил, что владею французским и немного - немецким. Берия поинтересовался, знаю ли я польский, - я сказал, что в настоящее время, получив в наркомате поручение работать с польскими документами, я изучаю польский на ходу, а при необходимости обращаюсь к прикреплённому переводчику.