Но как бы там ни было, теперь эти пожелтевшие фотографические листы должны были помочь мне досконально вжиться в новую роль.
Мы долго обсуждали с Первомайским, стоит ли мне выдавать себя за сына Сергея Кубенского или всё же остаться, как есть, его племянником. Я вполне был готов сделаться “сыном”, полагая, что в таком амплуа буду выглядеть более убедительным. Однако адвокат не был до конца уверен, что Раковский знаком с семьёй Кубенского не более чем поверхностно, из-за чего существовал риск, что моё самозванство будет разоблачено. Поэтому мы решили, что я всё же останусь племянником - но не племянником, по факту изолированным от общения с дядей, а самым что ни на есть родным, сызмальства посвящённым во все предания и тайны нашей большой семьи.
Разумеется, проводя долгие часы с Первомайским, я не мог не поинтересоваться о действительной судьбе дяди, который, если судить по запавшим мне глубоко в сердце словам Берии, “попил много крови у органов”. Первомайский сразу же сделался значительно более острожным и менее болтливым. Тем не менее он подтвердил, что Сергей Михайлович застрелился из револьвера, “испугавшись необоснованного ареста”, а также дал понять, что до этого он длительное время сотрудничал с ОГПУ и НКВД, помогая выявлять скрытых врагов среди бывших представителей московского делового сообщества и уцелевших потомков капиталистов.
Первомайский был отлично осведомлён о цели моей миссии, и мы даже набросали с ним несколько стратегий для предстоящего разговора с Раковским, решив, что конкретный план я выберу сам в зависимости от того, в каком направлении наш разговор станет развиваться. Сообщённый Сталиным порыв энтузиазма настолько прочно и глубоко сидел во мне, что размышляя о том, что и как мне предстоит сделать, я совершенно не задумывался, как в своей роли буду выглядеть со стороны. Но в какой-то момент я с ужасом вспомнил, что роль моего дяди в ОГПУ и НКВД состояла в самом что ни на есть откровенном предательстве и доносительтве, из-за которых люди, искавшие с ним встречи, должны были попадать в застенок. А коль скоро так, то Раковский, находясь на стороне арестантов и осуждённых, может с первых же минут проникнуться ко мне самой искренней и горячей нелюбовью.
Я поделился этим опасением с Первомайским, на что получил ответ, показавшийся мне циничным, но в целом, наверное, близком к правде. Ответ этот гласил, что буквально все, кто оказывался в руководящих эшелонах, так или иначе были вынуждены заниматься тем же самым - думая о великих целях, обращать, если потребуется, своих друзей во врагов народа.
“Раковский - точно такой же и один из них,— добавил он, и сразу же привёл по памяти длинный список фамилий, многие из которых в последние пять-семь лет были у всех на слуху.— Поэтому увидев в вашем лице человека пусть и почти невинного, однако по самое некуда замаранного своим окружением, он охотнее согласится пойти на контакт”.
Адвокат также напомнил, что согласно утверждённой легенде я должен выдавать себя за чекиста, прибывшего для повторного расспроса Раковского об агентуре, которой он обзавёлся, работая советским послом в Париже. Якобы с началом войны эти старые связи оказались востребованными и нужными вновь. Раковский, скорее всего, в жёстких выражениях ответит, что эти “связи” на корню истреблены моими “коллегами” и потому помочь он мне не в состоянии. Тогда я сделаю вид, что всё понимаю и полностью с ним соглашаюсь, после чего объявлю, кто я есть на самом деле и что вместо возвращения в Москву с докладом о “парижской агентуре” намереваюсь дождаться прихода немцев, чтобы пробираться в Швейцарию за дядиными деньгами.
Этот план, сообщенный мне буквально в последний момент, выглядел безупречно, однако сразу вызвал во мне сильное внутреннее неприятие.
— Всё было бы хорошо,— пожаловался я Первомайскому, как в своё время Берии,— если б мой разговор с Раковским оставался делом только нас двоих. Но ведь помещение, где мы окажемся, обязательно будут прослушивать!
— Ну и что?— ответил адвокат.— Вы - на спецзадании, и находитесь под защитой органов. Говорите всё, что считаете нужным. Можете хоть Гитлеру осанну пропеть - ничего вам за это не будет.
— А если для проверки моей искренности Раковский пожелает, чтобы я выругался в адрес самого Сталина?