Первой была извлечённая им из портфеля фотография, на которой моя Земляника ещё в школьном фартуке была запечатлена вместе с обоими родителями.
— Никого не узнаёте?— спросил меня адвокат.
И не дожидаясь ответа, сам его выдал.
— Фото 1932 или 1933 года: ваша невеста со своей матерью, урождённой Ренненкампф, и отцом - хорошо нам всем известным Сергеем Михайловичем Кубенским. Узнаёте?
Разумеется, я узнал Землянику и её мать.
— Похоже, вы что-то путаете,— поспешил я не согласиться.— У моей невесты - фамилия Дмитриева. Причём тут Кубенские?
— При том,— ответил мне Первомайский с торжествующей улыбкой на лице,— что в годы революции фамилии менялись как перчатки. Можете не перепроверять, я за свои слова отвечаю. То, что я сказал - правда.
— Но что теперь будет? Ваша новость, возможно, меняет всё на свете!— воскликнул я в ответ, всем своим существом ощущая, что эта мистификация дорого мне обойдётся.
— Ничего не меняет. Абсолютно ничего. То, что ваша избранница приходится вам двоюродной сестрой - нормально и вполне допустимо. А в части предстоящего задания - это дополнительный аргумент в пользу ваших прав на семейную тайну Кубенских.
— Признаюсь, я никогда не слышал, чтобы в семье Дмитриевых кто-либо был связан с НКВД…
— Не лезьте, Рейхан, не в свои дела. Запомните одно: если надо - органы не только расстреливают людей, но и создают.
Второй вещью, которой поразил меня чекист-адвокат, стала извлечённая из портфеля телеграмма на бланке “Отдел спецсвязи НКВД СССР”. Он протянул её мне и позволил прочесть. В этой телеграмме, отправленной из Орла, сообщалось, что “распоряжение инстанции по применению исключительной меры охраны государства трудящихся (расстрела) в отношении группы заключённых выполнено 11/IX-41 без происшествий”.
— О чём это?— поинтересовался я совершенно не понимая, что сие означает.
— Читай здесь теперь!— Первомайский забрал у меня телеграмму и протянул скреплённые огромной канцелярской скрепкой листы бумаги с наползающими друг на друга через одинарный интервал жирными машинописными строчками.
В этом документе после короткой преамбулы со ссылкой на номера каких-то приказов и распоряжений следовал список фамилий лиц, приговорённых к расстрелу за “пораженческую агитацию и подготовку к побегу”. Я попытался было этот список прочесть, но адвокат сразу же ткнул пальцем в нужную строчку внизу - там стояла фамилия Раковского.
Моему изумлению не было предела.
— Как это понимать?— спросил я, внутренне подготовляя себя к очередному “повороту жизни”, который, согласно учению Первомайского, надлежало пройти молча и созерцательно.— К кому же тогда я отправляюсь?
— К Раковскому, разумеется. По телефонограмме из Москвы для него было сделано исключение, его не расстреляли. Но как опытный заключённый, он не мог не понимать, что означал шум в коридоре, когда сидельцев-соседей массово увозили отнюдь не на пикник. Так что у вас, Александр Сигизмундович, будет иметься отличная возможность первым ему обо всём этом официально сообщить и намекнуть на встречную откровенность. Теперь вы вооружены по самое “не могу”! Желаю вам всемерного успеха!
Последняя фраза о “всемерном успехе” показалась мне наигранной и неискренней, однако из-за обилия новой информации я не стал разбираться в причинах подобной оценки. Решив, что в течение предстоящей командировки я понемногу приведу в порядок свои мысли, растерявшие былой строй, я попрощался с Первомайским, который сказал, что отправляется пешком в поликлинику на улице Грановского, бросил взгляд на домашнее окно, где, как мне показалось, мелькнула рука матери, перекрестившая меня,- и мы отправились в путь.
Возле “Новокузнецкой” мы приняли в кабину ещё одного чекиста, и далее всю дорогу я провёл в сопровождении молчаливых офицеров, двое из которых по несколько раз менялись за водительской баранкой.
Мы покидали Москву по Варшавскому шоссе, и я был по-настоящему удручён, насколько ситуация на окраине и в пригородах отличалась от той относительно спокойной обстановки, которую привык наблюдать в центре. У Даниловской мануфактуры была развернута батарея зениток, а сразу за поворотом на Катуаровское шоссе вдоль обочины можно было встретить противотанковые ежи, которые в случае опасности легко могли были быть перетянуты на сам тракт. Мысль о том, что в предместьях Москвы уже готовятся встречать вражеские танки, показалась мне совершенно дикой и неуместной, но ещё более неуместной выглядела моя командировка навстречу приближающемуся фронту.