Я снова оказался поражён, и на этот раз - дьявольской проницательности своего собеседника. Ведь данная мысль, как бы невзначай подброшенная Первомайским, и в самом деле начинала временами меня посещать - хотя я связывал её проявления исключительно со своим “вживанием в роль”. Неужели Раковский способен читать, что у меня в голове? Или этот старик, который лишь на три года младше Ленина, испивший до дна чашу личного страдания, непостижимым образом прозревает во мне лишь тёмную сторону и отказывается воспринимать меня целиком, как я есть, со всеми моими доброжелательными иллюзиями и надеждами?
Поэтому я решил, что должен открыть ему себя с другой стороны.
— Да, я готов во многом согласиться и быть откровенным с вами,— ответил я Раковскому, заглянув в глаза, которые показались мне провалившимися в какую-то пустоту.— Более того - не буду скрывать, что направляясь сюда, я испытывал тайное желание исповедать вам многие свои сомнения и недовольства по отношению к советской жизни. Как человек умный и тактичный, вы бы выслушали меня, по крайней мере, без злорадства. Но с другой стороны, я вырос именно в этой стране и в эту эпоху, впитал в себя все их мечты и заранее простил ошибки. Я догадывался, что многое идёт не так, что наши старые теории начинают всё более и более расходиться с жизнью - однако после того, что я услышал от вас, я сбит с ног и повержен. Вы безусловно правы, но ваша правда - убивает. Поэтому те, кого вы называете сталинистами, где-то глубоко внутри, наверное, вполне могли быть готовы с вами согласиться, однако в один миг изменить всему, что создано таким трудом, такой кровью - разве такое возможно? Не оттого ли однажды пробежавшая между вами неприязнь взметнулась до высот религиозной войны?
— От того самого. Простите и меня, что излил на вас всю свою желчь сразу и не подумал, что вы можете отличаться от тех других, с оловянными глазами… Но знаете - если бы меня приволокли к вам на беседу из переполненной пятиместной камеры, я мог бы быть ещё более резок.
— А в какой камере вас содержат?
— В пятиместной. Однако с четверга я там один, и потому могу спокойно предаваться своим мыслям. Кстати - вы не знаете, почему в тюрьме сделалось так тихо?
— Знаю,— ответил я, стараясь глядеть в сторону.— Всех политических заключённых расстреляли одиннадцатого сентября, я видел длинный список на нескольких страницах.
— А разве я - не политический?
— Ваша фамилия стояла в том списке одной из первых. Однако затем поступила телефонограмма, чтобы вас не трогали.
— Да… Всё-то вы знаете. А ещё говорите - не чекист!
Я заметил, что в этот момент в погасших глазах Раковского на мгновение вновь вспыхнул огонь, безошибочно выдававший человека недюжинной воли и не растерявшего бешенной энергии своей когда-то неограниченной власти. Однако буквально через секунду этот эмоциональный всплеск стал затихать.
— Мне позволили взглянуть на расстрельный список исключительно в силу моей миссии,— ответил я, отлично понимая, что для Раковского эти слова не являются ни малейшим доказательством.
— И тем не менее хорошо, что я теперь в камере один,— неожиданно признался арестант.— Жара спала и скоро совсем похолодает, а я как человек, выросший на юге, боготворю холодный, а лучше всего даже зимний, ледяной воздух… Я слышал, что лето в Москве в этом году выдалось необычайно холодным из-за каких-то циклонов - так вот, весь раскалённый воздух с юга всё лето копился здесь, и тут было совершенно невозможно ни думать, ни даже спать… Поэтому кем бы вы, уважаемый товарищ, ни являлись, мне стоит поблагодарить вас за эти несколько дней в прохладном одиночестве. И всё-таки - зачем вы приехали ко мне?
Я понял, что уводить разговор в сторону больше нельзя. Отхлебнув полбокала вина, я подошёл к зашторенному окну, и уткнувшись взглядом в белёсую туаль, через которую медленно просачивался уличный свет, ответил:
— Хорошо. Будем считать, что официальную часть беседы мы завершили. Я предложил вам сотрудничество, вы рассказали мне о будущем троцкизма, которое оказалось совсем не таким, как в СССР все это представляют, после чего мы вдвоём вдруг выяснили, что молодые и энергичные троцкисты скоро заступят на смену обрюзгшим буржуа, а троцкисты старые, за небольшим исключением,- расстреляны. Теперь - теперь собственно то, ради чего я к вам сюда рвался. Моя фамилия взята по отцу, а по матери я - Кубенской. Вам эта фамилия ни о чём не говорит?