— С чего это вдруг вы решили, что у меня нет пароля?— спросил я у Раковского, стараясь сохранять спокойствие и выдержку духа. Однако всё внутри меня начинало трястись и ходить ходуном.
— Прежде всего, вы всегда говорили про пароль в единственном числе, тогда как сейфов и соответственно паролей - два. В одном хранятся те самые ценные бумаги, которые Франция передала русскому царю, а во втором - ключи к накопительным счетам, на которые переводится ежегодный доход с капитала. Далее - говоря про пароль, вы дважды упомянули цифры, в то время как пароль - точнее пароли - ради большей секретности состоят из слов. Наконец, вы упомянули, что финансы и бог - несовместны. Между тем поскольку вся та история с царскими счетами происходила в эпоху мистицизма, то оба пароля содержат фразы не из Мопассана, а из Библии. Так что не обессудьте - доступа к швейцарским сейфам у вас нет.
— Если вы не знаете паролей, то откуда вам известны такие подробности?
Раковский усмехнулся.
— Я же говорил вам, что мы шли по следу… В том числе по следу человека, в руках которого имелся, по крайней мере, один правильный код и который дважды, как я точно знаю, снимал с накопительного депозита немалые деньги. Этого человека - если вам будет интересно - долгое время вела турецкая разведка, за которой, как известно, всегда скрывались уши Берлина. Известно лишь, что то ли он сам, то ли кто из его друзей-белогвардейцев, оказавшись в Стамбуле без денег и еды, что-то сболтнул туркам. У Рейсса имелись в Турции отличные агенты, он собирался на этого миллионера выйти, да не успел. Так что паролей - два, и состоят они из библейских фраз… О сём, если я не ошибаюсь, сообщил кто-то из швейцарской агентуры.
— Поскольку ни у Сталина, ни в НКВД мне об этом ничего не сказали - то выходит, что вы не передали эту информацию в Москву?
— Да, не передал, и я уже достаточно подробно объяснил вам, почему я этого не сделал. Но ведь и вы сами, допустим, получив заветные пароли, не поспешите возвращаться, а? Немцы близко, и то, что вы рассказывали о своих планах касательно них - не выдумка, поверьте мне, старому и опытному человеку.
Я понял, что наступил решающий момент всего нашего затянувшегося разговора. Я чувствовал, что Раковский не лжёт и действительно не знает пароля или паролей - неважно, сколько их там на самом деле. Но оставалась надежда, что в его голове ещё может находиться много сведений, способных помочь в успешном поиске богатств. Мне также показалось, что Раковский с некоторых пор разговаривает со мной с определённой внутренней симпатией - видимо уловив, что я веду себя с ним искренне, а также что я не являюсь полноценным чекистом, а если и разыгрываю роль, то эта роль - самого себя. Отсюда следовало, что если я отвечу, что намерен вернуться в Москву, - его симпатия немедленно опадёт, и больше он мне ничего не сообщит. Стало быть, мне оставалось убедить его, что я буду дожидаться немцев.
До этого момента, говоря об уходе к немцам, я просто трепался. Теперь же, похоже, всё шло к тому, что я должен сказать об этом так, чтобы он мне поверил.
Я постарался вытащить из своей памяти все обиды и недовольства, которые я мог иметь на советскую власть - арест отца, унизительную проработку на комсомольском собрании за недоносительство на отца как “врага народа”, ночные страхи, сопровождавшие меня после рассказанного в троллейбусе анекдота про Кагановича, городские хулиганы, едва не разбившие мне часы в парке Горького… С другой стороны, на противоположной чаше весов оставалось моё юношеское восхищение успехами СССР и во всех отношениях счастливые годы, “когда я верил и любил”… Чтобы весы склонились к побегу, мне пришлось совершить немалое внутреннее усилие, и Раковский наверняка разглядел его во мне.