— Пожалуй, вы правы,— сказал я наконец.— Как бы ни было мне тяжело бросать свою мать и невесту, для меня всё же будет лучше дождаться прихода вермахта. Пусть, как вы говорите, у меня нет правильных паролей - зато есть много информации, с помощью которой их можно будет попытаться разыскать. Буду действовать, ибо что мне ещё остаётся?
Закончив говорить, я взглянул на Раковского, желая увидеть его реакцию. Однако на его утомлённом старческом лице не дрогнул ни один мускул.
— А я бы посоветовал вам этого не делать,— неожиданно ответил он.— Возвращайтесь в Москву, составьте для своих кураторов какой-нибудь глупый отчёт, а сами - поройтесь получше в домашних кладовых, ежели таковые сохранились. Как человек, когда-то бывший революционером, а потому знакомый с конспирацией, могу предположить, что пароль совершенно неожиданно может всплыть в виде эпиграфа на какой-нибудь семейной ценности. Поройтесь в старых книгах, проверьте, нет ли необычных отметок на дореволюционных документах, в метриках, в фотографических альбомах, в конце концов. Ищите прежде всего библейские цитаты - причём эти цитаты должны быть на латыни, поскольку правописание на давно умершем языке - безвариантно.
После этих слов я понял, что наша беседа подошла к концу.
Я поблагодарил Раковского и предложил ему, пока он здесь, получше поесть и выпить немного вина. Он согласился, и аккуратно орудуя вилкой, съел несколько кусочков колбасы и сыра, совершенно не притронувшись к фруктам. Также он выпил ещё вина.
Когда я направился было к выходу, чтобы пригласить конвой, Раковский неожиданно сказал:
— Намерены вы тому верить или нет, но я хотел бы пожелать вам успехов в предстоящих поисках. Если фортуна вам улыбнётся и вы получите доступ к этому активу, воспользуйтесь моим советом: забирайте накопленный доход, расходуйте его по своему усмотрению, однако ничего не предпринимайте с самими акциями. Оставьте там всё как есть - это будет лучше и для вас, и для остального мира.
Пожимая Раковскому руку, я прощался как в последний раз, хотя у меня сразу же зародилась мысль добиться с ним как минимум ещё одной встречи, чтобы поподробнее расспросить о закордонной разведке, о Рейссе, Трилиссере, турках - одним словом обо всём том, с чего я и должен был начинать с ним свой сегодняшний разговор. Тем более что ещё раз вызволить старика из тюремного одиночества и подкормить какими ни есть деликатесами было делом добрым и нелишним.
Когда Раковского увели, я залпом допил оставшееся в бутылке вино, после чего в сопровождении подошедшего за мной Петрова покинул территорию тюрьмы.
Узнав от Петрова, что телеграфный отчёт в Москву необходимо отправлять из конторы Фирсанова, я решил не торопиться и немного погулять по городу. В моём портфеле имелось всё необходимое для того, чтобы написать краткий отчёт где-нибудь сидя на парковой скамейке, а до вечера, когда я должен его сдать, времени было предостаточно.
При более внимательном знакомстве Орёл оказался неплохим и уютным городком, не обезображенным промышленностью и сохранившим очарование старого дворянского центра. В мирные дни он должен был быть особенно мил.
В нынешней городской атмосфере одновременно присутствовали как прежняя умиротворённость, так и тревожное ожидание приближающейся грозной развязки. По-видимому все, кто имели право на эвакуацию, уже давно уехали, а остающимся горожанам ничего не оставалось, как дожидаться скорых боёв и более чем вероятного вступления в их город немцев. Из подслушанного в гостинице разговора я был в курсе, что оборонять Орёл вроде бы и не собираются. Этот слух был похож на правду, поскольку какой-либо активности по укреплению домов и устройству заграждений на тех улицах, по которым я ходил, не было заметно. Однако это впечатление могло оказаться обманчивым - переговорив с одной немолодой местной особой, я узнал, что в городе имеется бронетанковое училище и часть НКВД, которые намерены дать фашистам бой прямо на мостовых.
Я принял эту невесёлую информацию к сведению, решив дожидаться определённости по своему положению. Разумеется, мне более всего хотелось вернуться назад, в Москву. Однако авантюрная идея “уйти в Германию”, чтобы, обманув жадных гитлеровских бонз, получить доступ к оставленным моим дядей невероятным капиталам и сказать тем самым в истории своё собственное веское слово, начинала захватывать меня всё сильней.