Минут через двадцать я уже шагал по первой городской улице. Орёл был пуст, тих и совершенно безлюден - за всю дорогу я приметил вдалеке лишь двух женщин в платках, которые, завидев меня, поспешили сразу же скрыться. Боя за город не было, дома стояли целыми. На одном из перекрёстков я обнаружил три сожжённые советские танкетки. Но на их почерневшей броне не было ни одной дырки или вмятины, из чего следовало, что танкетки запалили наши войска, когда было принято решение стремительно из Орла уходить. Даже будучи человеком невоенным, я понял, что оно к лучшему, поскольку эти устаревшие броневики, памятные ещё с парадов в начале тридцатых, стали бы для фашистов гарантированной добычей.
Я добрался до своей гостиницы, вошёл вовнутрь через незапертую дверь и обнаружил, что внутри нет ни единой души. На доске у администратора висели, словно приготовленные для новых постояльцев, все подряд ключи от номеров. Я взял ключ от своего законного 23-го номера, поднялся на этаж и, отворив дверь, с облегчением рухнул на койку.
С момента моего бегства номер не убирался, даже оставленные две пустые бутылки из-под пива продолжали стоять на прежнем месте в углу.
Понемногу придя в себя и осмотревшись, я выяснил, что в гостинице есть свет и даже вода - правда, на этот раз только холодная. Разыскав в саквояже справку, что я здесь проживаю, я спустился в обезлюдивший буфет, где обнаружил старый чай с чёрствыми пирожными, ставшими моим ужином.
Когда начало темнеть, света решил не зажигать. Сейчас в полутьме дописываю дневник, затем запру дверь изнутри и отправлюсь на боковую. Пусть утро будет вечера мудреней.
10/X-1941
Целую неделю я не имел возможности не только писать, но и толком осмысливать творящееся кругом. Теперь, когда штормовое море более-менее успокоилось, можно наконец перевести дух, поскольку я цел и продолжаю жить, причём - в относительно комфортных условиях. Но обо всём по порядку.
Немцы, похоже, не ожидали столь стремительного и труднообъяснимого оставления Красной Армией Орла, и первое время остерегались сюда по-настоящему вступать. Весь день четвертого октября я провёл в совершеннейшем одиночестве, наблюдая из окна проезд группы мотоциклистов и нескольких лёгких танков. А вот утром пятого снизу послышалась громкая немецкая речь.
Некоторое время спустя в коридоре раздались стук шагов и грохот выламываемой двери. Я инстинктивно съёжился и приготовился с худшему, однако меня успокоил прозвучавший вслед грозный окрик: “Du hast doch den Schlussel! [У тебя же есть ключ! (нем.)]”
Донёсся весёлый перезвон ключей, горсть которых кто-то из новых постояльцев догадался захватить с собой, и вскоре одна за другой начали открываться запертые двери.
Мою незапертую дверь открыли одной из последних.
— Schau! Hier ist ein Russischer Offizer! [Гляди! Здесь находится русский офицер! (нем.)]— визгливым голосом закричал вошедший в мою комнату, и тотчас же я услышал зловещий лязг оружия.
Я громко ответил, что не имею к армии ни малейшего отношения и являюсь гражданским чиновником из Москвы, которому по причине неудачной командировки ничего не оставалось, как дожидаться прихода германской армии.
Выданная мною на одном дыхании эта фраза была бессмысленной и громоздкой, однако будучи произнесённой на немецком языке, она имела эффект успокоительной пилюли.
Спустя несколько секунд возле двери встали на изготовку с автоматами два германских солдата, а в дверь заглянул офицер.
Я поспешил поздороваться с ним первым и повторил, что являюсь сбежавшим из Москвы “hoher Beamter [высокопоставленным чиновником (нем.)]”, что я рад появлению здесь германских войск и что хотел бы переговорить с кем-нибудь из их руководства, кто сведущ в международных финансах.
К сожалению, мой собеседник оказался обычным солдафоном, принципиально не способным к пониманию невоенных тем. Ничего мне не ответив, он приказал трём другим автоматчикам войти в номер, чтобы взять меня не то под охрану, не то под арест, а сам куда-то исчез на достаточно длительное время.
Я дал понять солдатам, что свободно разговариваю на их языке, и это немного смягчило их мрачность. Один из них поинтересовался, сколько отсюда километров до Москвы, другой, пытаясь изображать из себя комика, спросил, “остались ли ещё у товарища Сталина танки без дырок от немецких снарядов”, а третий начал выяснять, можно ли в этом городе поесть борща с грудинкой, или же употребление свинины запрещено “евреями и большевиками”. Отвечая на эти глупые вопросы и даже пытаясь в меру сил шутить, я не мог не отметить, что моя надежда вступить в разговор непременно с германским интеллектуалом потерпела крах - все немцы вокруг меня, как на подбор, были деревенскими тупицами и мужланами. Хотя чего, собственно, можно было ожидать от пришибленных боями маршевых частей?