– Держись! Достану нож!
Курт смог левой рукой удерживать Третьего и, достав нож правой, начал резать эти веревки в крайне неудобной позе. Некоторые быстро рубились пополам, заливая все вокруг кровью, некоторые были потолще и легко не давались. Они были все влажные, скользкие, дергались и двигались словно под электричеством, большинство же крепко обхватило Третьего в свои объятия, чуть ли не ломая ему кости. Единственный свет от его фонарика почти всегда упирался в лицо Третьего, который в это время сам постарался достать свой нож, прерывисто крича. Он неожиданно ощутил, как все крепче и крепче они его стягивают, не позволяя даже полноценно двигать рукой, не говоря уже о том, что нож уже недоступен, – большая часть тела обмотана.
– Курт! – Он заставил его отвлечься и посмотреть в смирившиеся глаза. – Я не плохой человек, я не хотел, чтобы с вами что-то случилось.
– О чем ты?
– Передай братьям, что я хороший человек, хороший, слышишь, хороший! Я все делал правильно! Пожалуйста, я хороший человек!
– Нет, нет, нет, даже не смей…
– Сбой связи и взрыв не случайны, все это больше, чем вы все думаете! Нам запретили говорить остальным…
Но Третий не успел ничего договорить. Эти змеи смогли пробраться в костюм и буквально проникнуть внутрь тела через нос, глаза и рот, вызвав кровавый ужас в его маске, как и во всем теле. Впервые в жизни увидев такой ужас, Курт отпустил руки. Его откинуло чуть назад и прямо на пол, парализовав все чувства, отчего он какое-то время не мог даже кричать, не то что думать. Страх перебирал все его косточки, вынуждая бороться как с рвотой, так и с шоком. Все, что он мог, – это взять свой пистолет и выпустить все, что у него было, в ту темноту за выкорчеванными дверьми. Крик монстра вновь дошел до его ушей, но понять, связано это с болью или же с радостью трапезы, было ему невозможно. Курт быстро выбежал обратно в коридор и помчался к Мойре и Анне. Он шел почти все время спиной вперед, его трясло, ужасный образ умирающего Третьего невозможно было выкинуть из головы. Он видел все в его глазах, как тот еще борется за жизнь, как ему страшно, как медленно он стал понимать, что конец неминуем… А потом эти змеи без глаз и рта стали пробираться в его рот и нос, а потом и в глаза. Этот его последний взгляд – Курт все пытается понять, что же он изображал. Раскрытые полностью глаза, немного зеленые, раскрытый зрачок… Курт мотает головой из стороны в сторону, желая выбросить это, но не может. Он плачет, ему больно всем телом, будто бы это он умер, а не Третий.
Курт дошел до двери в читальный зал, но войти туда он пока не может. Не знал, как сказать, что теперь их на одного меньше, как и не знал, стоит ли говорить Мойре и Анне о том, что каким-то образом происходящее сейчас на Векторе и Улье – это не случайности, а некая, как мог он заключить, спланированная акция. Напрашивается простой вывод: если он правильно понял Третьего, раз связь заглушили везде, что практически невозможно с их техникой и масштабом Вектора, Улья и Сферы, значит, кто-то хочет либо прикрыть их работу, избавившись от всех свидетелей и улик, либо, что еще важнее, захватить в своих неизвестных целях Вектор и все наработки с иноземной Жизнью. Происходит настоящая диверсия, рассказать о которой крайне необходимо Наваро, – но опять же, он не знает как.
36
Привет, Кристина. Я еще не получил от тебя письма, но это я пишу не из-за той или иной причины твоего промедления. Суть кроется вот в каком аспекте моей работы: прибыв на место по указанным руководством координатам, что само по себе выбилось из моего маршрута (но тут не страшно — сказали, чтобы привыкал, обычная практика), так вот, тут, где я сейчас и нахожусь, оказалось, есть заброшенный небольшой аванпост, как указано в инструктаже. Некий сигнал был пойман и мной, словно морзянка или типа того, как мне кажется, но распознавание не выдало никаких результатов. Так вот, он только что пропал, и вроде бы проще отправить зонды и дроны — но я боюсь, что если там кто-то есть, то попросту не успею. А значит, подлечу ближе, высажусь и сам гляну. Я такого еще не делал, но иначе не могу: вдруг там кто-то еле живой, а я тут разглагольствую излишне. Даже письмо сейчас пишу под аудиодиктовку: ранее текстом сам вбивал, но сейчас времени нет. Что я хочу сказать, так это – если что случится, то не ищи меня и не паникуй. Уж риск может и обернуться трагедией, но я уже почти был на грани того, чтобы помереть в космосе. Второй раз буду внимательнее, да и есть у меня предчувствие, что там кто-то может быть, и я единственный его или ее шанс — тут уж не знаю. Такова работа, и сейчас как никогда я рад даже такому риску: сразу чувствуются возвышенная ставка и ценность, а то, блин, раньше, хоть и был риск работы в слесарке или водилой, как-то совсем не так уж и ощущалось, а сейчас это придает ценности, адреналин так и пашет, но я четко понимаю все действия, не беспокойся. Обязательно скажи детям, что папка их любит больше всех в этой жизни, и, надеюсь, ты не будешь, как бывало, называть меня «Алдо», словно я, блин, чужой, а все же «папа». И вот знаешь, я всерьез подумал на фоне этих событий о теме последнего моего письма тебе и… думаю я приму любой твой вариант, да. Почему-то все меньше и меньше мне хочется усложнять и что-то доказывать: типа, блин, почему нельзя просто нормально пожить? Простой и понятной жизнью. Давно это было на самом деле, то работа, то… Боже, как же я рад, что мать уже померла и не знает о том, где я! Хотя она многое ненавидела, та еще была манипулятивная стерва, хотя так неправильно, наверное, говорить, но ты сама знаешь, жизнь она также не любила. Знаешь, если бы не ты и дети, то я и не знаю, что бы со мной было. Батю так и не нашел, мать померла в одиночестве, даже не сказав никому, что болела. Эгоистичная сука, хах, как же много и долго я пытался ей угодить все детство, ты даже не представляешь! Так вот, я не хочу быть таким, для своих детей я и есть тот отец, которому не плевать. Я безумно скучаю по их голосам и им самим. Передай им, что я очень их люблю и горжусь и никогда не брошу. Да, ты уже наверняка ругаешь меня: мол, раз так любишь и прочее, то почему рискуешь жизнью? Проблема в том, что я хочу быть еще и примером, да, потому что у меня не было хорошего примера и, как ты видишь, в жизни я успеха добился мало. Вот, пора восполнять эту несправедливость.