Она исчезла. Я не двигаюсь, пытаясь придумать доказательство тому, что ее слова – это не то, во что я верю. Но только, стоило мне обернуться, я понял, так оно и есть.
Запись 94
Тобина нигде нет. Он исчез в ту же секунду, как появилась она, и все это – жалкая закономерность, призванная поддержать смысл жизни. Я не стал рыскать по каждому коридору и каждой комнате в поисках доказательства выдумки. Идеальный капкан, который подстраивается под мои представления о добре и зле и создает видимый мир чем-то большим, нежели банальный хаос. И тот смысл, которым заполоняется пустота, – всего лишь частичка, призванная не дать мне пустить пулю в лоб. Наоми всегда знала это, с самого начала, как я вышел из камеры, в которую, наверно, сам и забрался, чтобы избавиться от бегства по лабиринту иллюзий навсегда и остаться в маленьком мире. И можно создать милую гармонию без внешних раздражителей. Но, раз Наоми так любезно показала мне, как развалить выдуманный мир, словно карточный домик, значит, она хочет помочь. Но как я могу судить о рациональности нерационального создания, ведомого животными инстинктами?
Я иду вперед без плана или цели – просто даю ногам двигаться. В одиночестве, тишине и давно забытом страхе. Только он провоцирует не боязнь смерти от голода хищников: причины куда сложней, и одна из них – это новое появление Наоми, ведь, как уже принято, просто так она не появляется. Мне приходится высматривать каждую мелочь, которая может быть мне чем-то незнакомым или непривычным, и, веря, что причиной разрушения старой лжи является возможность увидеть некую истину, сокрытую ранее, я начинаю искать то самое, что должно быть либо спасением, либо честной смертью. Дорогу мне преградило то, что подарит, видимо, второе, нежели первое. Это существо – оно когда-то было человеком, хотя ничто не доказывает обратного. Представьте человека, чья правая половина тела от головы до ног заросла мхом, белым и настоящим. Он медленно проникает во все ткани и все больше окутывает остальную часть тела. Выглядит ужасно, но что-то в этом есть – очень впечатляющее зрелище. Он опирается правой рукой на стену слева, и эта истинная жизнь начинает окутывать и ее. Не сразу, но он замечает меня – и наклоненная вниз голова поднимается на нормальный уровень.
– Сделай это, – еле слышно сказал он умирающим голосом, прекрасно понимая, что его ждет не быстрая смерть, а долгие мучения.
Его грудная клетка доказывает, как тяжело ему дышать. А глаза смотрят лишь на меня, ведь он понимает степень запущенности процесса, его трансформации в нечто другое, чем привычная для его понимания жизнь. Он ждет моего решения, и сквозь этот мох, который закрыл половину лица и стремительно покрывает вторую, я вижу, как сильно он этого хочет. Но только я не дам ему этой возможности. То, что с ним происходит, заслужено больше, чем любое другое наказание. Я отрицательно мотаю головой, отчего в его глазах и остатках мышц лица виднеется боль – худшая, чем от самой смерти, и я рад этому. Я хотел уже уходить, когда в его тело попадают две пули, выпущенные кем-то за моей спиной. Не успел я обернуться, как ствол пистолета уперся мне в затылок. Тело получеловека не упало: оно повисло на мхе, захватившем часть стены.
– Хочешь меня убить – так не медли.
– Похоже, ты все же пришел в себя.
Этот голос – я знаю его, и это не Тобин, не Наоми. И я не знаю, когда бы мое удивление было сильнее: если бы это был Тобин или тот, кто это оказался на самом деле. Ствол пистолета в сантиметре от моей головы, и медленно этот человек обходит меня кругом. Пистолет уперся в мой лоб – я увидел измотанного и уставшего брата…
Запись 95
Я готов был поверить в это много дней назад, отдать все ради этого момента, ради его реальности, и забыть про все идеи, внушаемые чрезмерной и извращенной философией жизни, как и любые нравственные или обратные этому вещи на Векторе, ради этого момента. Мое удивление лишь прикрывало разочарование того, что это произошло так поздно. Он стоит передо мной, показывая смешанные чувства ненависти и надежды на мое рациональное состояние. Я не говорю ни слова, смотрю на него, в его глаза, смотрю на человека, который пережил очень многое.