Я снимаю штаны, оголяя рваную рану на левой ноге выше колена. Нагрев арматуру снова, сразу прижигаю ее, сопровождая это действие все теми же погрешностями организма, помогающими перенести шок. Но на этот раз прибор заживления прилипает к коже из-за долгого прижатия к разрыву. Резким движением я отрываю его от ноги, крича от боли и падая на пол в кратком треморе. Злость возрастает мгновенно, позволяя мыслить яснее, чем обычно. Поднимаюсь с пола, надеваю штаны трясущимися руками. Запах горящей плоти заставляет стошнить на пол, и это ужасно: чувство такое, словно меня всего нашпиговали иглами через те места, где теперь расплавленная кожа. Все еще остается несколько царапин на теле и одна на щеке, но они не столь важны. Собравшись с силами, которые черпаются из безумия и ярости, я иду к дверям впереди. Тварь ушла, ведь я ее больше не слышу, а вокруг стало немного тише – или это уже россказни моей фантазии? Дверь справа закрыта, а та, что впереди, быстро поддалась. С одной стороны, было бы лучше остаться здесь, залечить раны, набраться сил – но только я-то понимаю, сидеть на месте гораздо опаснее, чем идти вперед.
Меня жутко знобит, и сильная дезориентация качает меня по сторонам. Слегка прихрамываю от ожога и стараюсь не двигать правой рукой по той же причине, мне следует быть очень осторожным. Через каждый третий шаг приходится оборачиваться, сразу готовясь обороняться. Держа в обеих руках по оторванному клыку, я все же выставляю правую сторону тела вперед, дабы быстро контратаковать. Приходится использовать все силы, чтобы не упасть на пол, чтобы двигаться вперед. Первые две двери оказались закрыты, а вот третья была дружелюбнее, и, попав внутрь, я наткнулся на расфасованную еду и какие-то медикаменты – как всегда, все вовремя. Маленькое помещение, но мне хватило места сесть и, не думая, достать первые попавшиеся под руку консервы, которые я поглотил очень жадно и быстро, понимая, как давно я ел. За дверью что-то промчалось, сопровождая бег криком. Еще через минуту я смог принять факт покоя и стал разбираться в ящиках, что были пронумерованы. Я был прав – я всегда был прав, когда утверждал, что секунда слабости может все изменить. Кто-то сзади обхватил руками мое лицо и потащил назад в коридор. Руки человеческие, сильные, и они словно пытались прилипнуть к моей коже на лице. Неожиданность дала этому созданию лишь несколько секунд форы, после чего я смог вырваться из его жутких объятий и оттолкнуть его назад. Он просил меня помочь, явно получив такое уродство от ожога или нечто такого, чем наградила его живность. Бывший человек, без маски, но в костюме, и его лицо почти не имеет остатков кожи – лишь голое мясо с зубами и сухожилиями, но самое уродское – это голые глаза без век. Опыт в карантине дал мне больше, чем он ожидал, и, быстро ударив его по тому, что было лицом, я также нанес удар в край колена и повалил его на пол. Схватив его голову, где был лишь голый череп и остатки мяса на лице, я стал вбивать его в металлический пол. Он сопротивлялся, как и любой в такой ситуации, но мне было плевать. Крепко сжимая его голову, я разбивал ее о пол, удар за ударом, не слыша ничего вокруг и даже забыв про тыл и безопасность. Я погряз в агрессии и крови, просто дав себе волю. Он умер ударов десять назад, оставив мне лишь наслаждение от разламывания черепа, чьи трещины уже оставили следы колотых ран на моих руках. Апогеем этого события стало смятие бывшего хранения мозга в моих руках, оголяя практически гнилой кокон для ума, который теперь на моих руках, отчего я быстро вытираю их об одежду, пока не нанес рукам вред. И я сижу на его теле, которое словно разлагается подо мной, практически держу в руках мозг человека, который стал отродьем собственных творений, весь покрыт уже не первым слоем крови и разных жидкостей, и понимаю те чувства, те крики морали и цинизма, что чувствовал мой брат, когда вершил мнимое правосудие. На глаза никто не попадается, и остается лишь вернуться и насладиться победной трапезой, которая, возможно, последняя в моей жизни.
Передо мной разная еда, которую я незамедлительно ел, и вода, также повторяющая судьбу трапезы. Больше ничего – лишь запас провианта, и то не очень большой, но только мой, больше ничей. Но уже полный желудок значительно улучшает мое состояние, хотя без определенной боли не обходится, все же я не мало сбросил за все время на Векторе, желудок отвык от нормальной и стабильной еды. Спустя какое-то время, организм стал осваивать пищу, а силы уже возвращаются, довольно быстро, но все же я задержался в этом месте. И вопрос, что делать дальше, быстро сменяется вопросом, почему я не понял этого раньше. Миранда – надо найти ее и убить, и я, кажется, знаю, куда идти. Почему ее – а почему нет?..