Ладуэрт потребовал, чтобы Вель держалась рядом с ним. Так они и ехали: Вель с Ладуэртом в окружении всадников, в центре колонны, две служанки, обслуга и полтора десятка лошадей, груженных необходимыми вещами, завершали кавалькаду. Вель считала, что повозки проехать по лесу не смогут, герцог согласился с ней, поэтому все ехали верхом, ведя на поводу навьюченных лошадей.
Дорога была и легкой, и тяжелой одновременно. Легко переносилисись обычные походные трудности, а тяжело Вель было потому, что она осознала насколько сложно противостоять искушениям, когда тебя соблазняет умный, успешный, привлекательный мужчина, обладающий богатым опытом в делах подобного рода, к тому же совершенно не скрывающий своих намерений. Он постоянно следил за Вель. Хотя, нет, следил не подходящее слово, оно не отображает то пристальное и в то же время ненавязчивое внимание, с каким он наблюдал за ней, изучая ее вкусы, ее желания, ее пристрастия.
Она не понимала, как он догадался, что она предпочитает мед диких пчел с легкой горчинкой, и каким-то особым ароматом, меду с пасек, который казался ей слишком приторно-сладким. Поэтому очень удивилась, когда на второй день, ей подали мед диких пчел. Она только глянула на Ладуэрта и быстро отвернулась, заметив его довольную улыбку, вызванную ее удивлением.
Как он догадался, что она привыкла к несоленой пищи, и с трудом ела привычную для окружающих еду, но только ей стали подавать блюда, присоленные самую малость.
Как он догадался, что она не любит сорванные цветы, в глубине души считая, что это несправедливо убивать растения только потому, что они красивы, но только он перестал ее заваливать букетами цветов и стал дарить украшения и другие приятные вещицы.
Она никому никогда этого не рассказывала даже Селиссии, и уж тем более ему, но он как-то догадывался обо всем. Он понял, что одна из служанок, из-под тишка дергающая ей волосы в момент укладки, Вель неприятна, и ее отослали в замок. Вель никогда не только не жаловалась на девушку, но даже не хмурилась, не делала замечаний, выражая свое негодование, и все равно он это почувствовал.
Временами ей становилось страшно. Поскольку только усилием воли она заставляла себя помнить, насколько он может быть жестоким и беспощадным. Что это именно тот, человек, который убил Энели, что, именно он, сейчас едет рядом с ней, глядя на нее немного насмешливым, но в то же время таким теплым, таким… таким… таким невероятным взглядом. Взглядом, который ей говорил, что он никогда, никому ее не отдаст, что она только его и никого больше, что ей рядом с ним будет хорошо и спокойно, что пока он жив, никто никогда ее не обидит. Этот взгляд волновал и злил ее одновременно. Уж лучше бы Ладуэрт обижал и мучил, или посматривал на нее липким, раздевающим взглядом, таким, каким смотрел на нее брат Селиссии, когда от такого взгляла хотелось задезть в бочку с водой, чтобы смыть с себя эти взгляды, ощущаемые почти, как физические прикосновения - тогда другое дело, тогда продолжать ненавидеть Ладуэрта было бы легко, а так…а так… ее ненависть уходила из сердца, и она ничего не могла с этим поделать. Вель хорошо понимала, что эти ее новые чувства рождались потому, что за все прожитые годы она никогда и никомому не была нужна, и впервые она стала так кому-то нужна.
Она сидела на краю обрыва, привалившись спиной к камню, бездумно глядя в воду. Ладуэрт бесшумно появился рядом, и улегся на траве у ее ног, подложив руки под голову. Он молчал, она молчала, и было так ... хорошо. Молчание совсем не тяготило, наоборот, молчаливое присутствие соседа придавало молчанию какую-то значимость и осмысленность.
Вель как-то незаметно для себя, вместо воды в реке стала рассматривать волосы и лицо Ладуэрта. Она не чувствовала себя при этом смущенной, поскольку глаза Ладуэрта были закрыты и внушали уверенность, что он не подозревает о том, что его так откровенно разглядывают.
- И как я тебе? - неожиданно спросил он. - Нравлюсь? - Вель быстро отвела взгляд, не пожелав отвечать на его нескромный вопрос. - Знаешь, о чем я в последнее время постоянно думаю? - как, ни в чем, ни бывало, продолжил Ладуэрт. - Я думаю о том, что ты сохранишь память обо мне на долгие века. Обо мне настоящем, - добавил он. - Будешь помнить тембр моего голоса, цвет глаз и волос, будешь помнить тысячи мелочей, которые невозможно записать и передать даже в самых подробных хрониках и жизнеописаниях. Скажу откровенно, эта мысль приводит меня в восторг. Ты - мое Бессмертие! - Вель хмыкнула в ответ на такие пафосные и, что скрывать, очень приятные слова, но понимая, что в присутствии Ладуэрта расслабляться нельзя, постаралась разрушить то незримое обаяние герцога, что окутывало ее.