- Я не жалею о том, что совершила. Если бы пришлось это сделать еше раз, я поступила бы точно также.
- Ой-ой-ой-ой-ой, - вдруг каким-то дурашливым тоном и с глазами полными притворного ужаса вдруг проойкал Ладуэрт. - Что же мне теперь бедному делать с такой-то будущей женой?! Видимо, придется спать с кинжалом под подушкой… или одевать наручник на свою жену… ты что бы выбрала? – как бы между прочим поинтересовался он. Вель оторопело смотрела на него и молча шевелила губами, не в силах вымолвить ни слова, не таких слов она ожидала. Брови Вель на хмурилась, и она грозно взглянула на герцога:
- Я вас осуждала за ваш гнев, а сама я намного хуже. Вы убивали людей в припадке ярости, я же хладнокровно и продуманно. Я упрекала вас, называя чудовищем, за то что вы убили изменившую вам жену, а я убила больше десяти человек, которые, в сущности, не сдели мне ничего дурного, я…
- Вель, - жестко перебил ее Ладуэрт, - прекрати. – Теперь его глаза смотрели совем без иронии или насмешки, в них было… сочувствие?! – Вель, ты не хладнокровная убийца, ты глубокосочувствующий человек. Ты спасала беззащитных… на этом все. Больше ни о доме Селисии, ни о том, как вы встретились, я слышать ничего не желаю. Лучше вспомни, где ты оставила часть вещей?
- А чего тут помнить? – удивилась Вель. – Дуб, в дупле которого я спрятала меч, находится в получасе ходьбы…
- Пошли – решительно сказал герцог и двинулся в том направлении, что указала Вель.
Она легко нашла дерево, в котором спрятала вещи. Ладуэрт с жадностью схватил меч и принялся внимательно его изучать. Увидев, точно такой же герб, как и на крышке медальона, успокоено улыбнулся. Похоже медальон все же не случайно оказался у того мертвеца. Все-таки существовала небольшая вероятность, что тот человек не имел никакого отношения к пропавшему священнику, заполучив медальон случайно, например, украв его, или, как и Вель, сняв с мертвого тела. Существование меча с таким же клеймом, значительно увеличивало шансы, найти и другие вещи, этого главного свидетеля, особенно, его бумаги.
На другой день они снова двинулись в путь. Вель уверенно вела за собой отряд. Она даже не подозревала, что так хорошо запомнила дорогу. Лес залечивал раны, нанесенные огнем. Зелень травы, веток и листьев кустарников, преобразили места, которые Вель запомнила зловещими из-за черного цвета и мертвой тишины, когда шла этой дорогой.
Они вышли к озеру, которое когда-то поддержало силы Вель, встретившись ей на пути. Разница меду видом озера, что отложился в ее памяти, и тем, что она увидела сейчас, была огромной. Тогда вокруг озера был сгоревший камыш, и дохлая рыба, плавающая кверху животами, теперь, озеро оказалось большего размера, чем было в тот засушливый год. Чистая, прозрачная вода, рыба плещущая хвостами. Единственно страшно докучала мошкара и комары, но с этим приходилось мириться, единственным спасением был дым, только он отгонял насекомых.
Утром Вель неслышно выбралась из своей палатки и пошла к берегу озера. От воды поднималась легкая дымка, а вокруг не было ни души. Вель сбросила одежду и несколько минут, совершенно обнаженная постояла на камне, нежась в лучах восходящего солнца. Нагота не была для нее чем-то шокирующим или нескромным. Много лет она провела в подобном состоянии, просто из-за того, что кроме шкур, никакой другой одежды у нее просто не было.
Шагнув с камня в воду, Вель, сделав еще пару шагов, полностью погрузилась в воду. Она доплыла до середины озера, развернулась и поплыла обратно. Вышла из воды и снова встала на камень, расплетя косу, чтобы просушить на солнце волосы.
- Ты специально издеваешься надо мной? - раздался тихий и несколько раздраженный голос Ладуэрта. – Тебе нравятся мои мучения? Ты получаешь удовольствие, зная, как я страдаю и как мне плохо? - Если Ладуэрт ждал, что она с громким писком съежится и станет прикрываться руками, и ее лицо станет от стыда малиновым, то он жестоко просчитался. Его страдальческая тирада, не произвела на нее ни малейшего впечатления, лишь заставив слегка повести плечом, как бы говоря, не хочешь страдать и мучится – можешь не смотреть, никто насильно любоваться мной никого не заставляет.