Потом Вель спокойно натянула на тело сорочку, потом платье-балдахон, в котором она путешествовала с герцогом, затянула широкий пояс, схватила в охапку нижнее белье, которое-то как раз и постеснялась надевать при нем, и босая пошла к своей палатке, спиной, ощущая прожигающий кожу между лопатками, взгляд герцога.
И вот с этого дня их отношения очень резко изменились. Теперь Ладуэрт, откровенно демонстрировал, как он хочет ее, как она желанна ему. Он обнимал и прикасался к ней, при каждом удобном случае. Помогая взобраться на лошадь, он на несколько мгновений прижимал ее к себе, и она ясно слышала, как колотится его сердце. Подсадив на лошадь, он неизменно стискивал или поглаживал ее лодыжку, а один раз даже прижался к ней щекой, заставив Вель заалеть от стыда, поскольку герцог это проделал на глазах у всех. Протягивая ей руку, помогая подняться, он переплетал ее пальцы со своими. Но, ни одного раза он не зашел за черту, при переходе через которую подобные проявления чувств уже становились назойливыми домогательствами, хотя…
Если бы все это делал то же Седрик, Вель постаралась бы находиться от него вне досягаемости его рук. От прикосновений же Ладуэрта она только краснела, стараясь не показать, как в такие минуты бьется не только его, но и ее сердце, и как волна какого-то неясного чувства окатывает ее с головы до ног.
Еще один переход и они подошли к месту, где когда-то стоял дом, приютивший Вель. Она сразу нашла место, где спрятала вещи мертвеца, оставшиеся после пожара. По приказу Ладуэрта два воина разбили тайник и вытащили сундук с документами.
Теперь, когда Вель умела хорошо читать, она и сама с интересом заглянула внутрь, рассматривая бумаги, что лежали в сундуке, и сразу поняла, что за документы случайно попали ей когда-то в руки. Мелко исписанные страницы – несомненно, дневник, или путевые заметки. Два листа гербовой бумаги, еще сохранившей печать сургуча – какие-то официальные документы, возможно, закрепляющие правовладение, или назначение на должность, а может и дарственные. Карта империи.
Вель пожалела, что в то время не умела читать, сколько бы восхитительных часов она провела, читая эти записки, строя предположения, пытаясь разобраться в путанице фактов и событий, что были описаны на этих страницах.
Ладуэрт приказал разбить лагерь, он собирался остаться здесь, по меньшей мере, на три дня. Вель стало почему-то не по собе, она ощутила, что эти дни станут решающими для дальнейших отношений между ней и Ладуэртом. Она помнила, как перед дорогой твердо решила сбежать, когда они достигнут этого сгоревшего дома. И вот этот час настал. Вель помнила, что Селисия с детьми осталась у Ладуэрта в заложниках, но перед дорогой, когда обдумывала план побега, даже это обстоятельство ее не останавливало. Остаться в когтях жестокого палача, чтобы спасти им жизнь? Но ведь, даже поступив так, не было никакой гарантии, что он все равно не убьет их по первой, же прихоти, или при первой, же вспышке ярости и гнева. Вель понимала это, и поэтому никаких сомнений в побеге не было. И еще тогда ей казалось, что возврат бумаг и документов, будет достойным возмещением за ее побег, теперь же ей так не казалось.
Это путешествие что-то изменило внутри нее. Она уже и герцога не считала безмозглым убийцей, и уже оправдывала некоторые его поступки, и ей уже даже было его жалко. И вот в минуты таких раздумий о своих дальнейших планах, Вель нашла компромисс.
Она решила уступить желаниям герцога, а потом уже сбежать от него. Аргументы, которые она сама себе привела для оправдания подобного решения, были весьма убедительны. Самые жгучие, самые мучительные желания – неутоленные. Именно они толкают людей, не умеющих сдерживать, подавлять и контролировать свои чувства, на самые дикие, самые чудовищные и жестокие поступки. Герцог не был исключением, даже, наоборот, был самым ярким примером, подтверждающим это утверждение.
Вот Вель и подумала, что если герцог не будет себя ощущать так, словно у него изо рта вырвали самый лакомый кусок в тот момент, когда он уже запустил в него зубы, то может и его злость не будет такой всепоглощающей и испепеляющей.
Однако Вель лукавила. Лукавила и врала самой себе. Она уже насколько дней, засыпая, представляла, как Ладуэрт целует ее. И эти видение были ей ничуть не противны, а наоборот, сладостны и приятны. И еще Вель не признавалась самой себе, что влюбилась в герцога, влюбилась так, что находила оправдание даже самым страшным его поступкам.