– Какое вино, кто их об этом просил?!
– Вина принесли разного. Главное, что все вино горное, как и положено к мясу из красного винограда! Вах, что за вино!
– Ладно, – говорю, – вино, так вино. А когда застолье начнём? Там же уже более ста человек приглашённых и всячески не приглашённых прибыло?
Продолжаю говорить и говорить, а моего кунака Юрки, гляжу, рядом нет и в помине.
Ну, ладно, сел сам по себе скромно в сторонке, и побежали по столу ручейки порций со всяческим мясом вареники: порции налево, порции направо, порции опоздавшим и вновь пришедшим, и снова очередные порции налево и точно так же направо, да к тому, кто поухватистее – прихватывает по две порции сразу…
Короче, ко мне дошла только пустая тарелка с одним жидким сацебели, и скромным куском лаваша. Ладно, хоть лаваш был заранее подогрет и даже не пригорел при этом.
Так допоздна и жевал лепёшку за лепешкой, запивая красным кахетинским вином – за рогом рог.
– Батоне Веле, – неожиданно обратился ко мне тамада. – Вот ты, кунак, знаешь, что такое лаваш. Это хлеб, что значит по-нашему, по-грузински – пури. А земной богач на вашем языке европейских евреев звучит похоже. Он – пуриц! Вот и получается, что ты, как истинный пуриц, кушаешь во время застолья пури! Пуриц кушает пури! Разве это не прекрасно? Так выпьем же за это! – И древний седобородый старец торжественно преподнес мне огромный серебряный рог в очередной раз наполненный рубиновым кахетинским…
– Вот и хорошо дорогой, что мяса не ешь, значит, не заболеешь: ведь мясо во сне это к болезни, так что уж больно оно соблазнительно, но малополезно. Ничего, дорогой, макай лепёшки сацебели, запивай их вином и это будет прекрасно. Правда сам я, – старец-тамада, – уже пью только белое вино: и в кувшине передо мной, и в роге у меня уже только белое вино… Правда, когда ординарное столовое, когда полусладкое. А когда и десертное… Но потому, что ты наш гость, пей кахетинское! Это наше лучшее вино!
Я осторожно пригубил, и попробовал предложенное мне вино. Действительно, вино оказалось неплохим, но набраться им, даже если захочется, даже притом, что у каждого огромный рог был в руках, – было невозможно! Хотя со стороны сонного наблюдателя словно казалось, что все здешние кунаки только бухали, бухали и бухали, и при этом столь же регулярно вареники с мясом наворачивали за обе щеки.
– А почему мне вареников не дают? – все-таки попробовал я возмутиться.
– Потому что ты пока, кинто, не сказал слово заветное.
– Да что же это за слово такое?
– А здесь его, дорогой, никто толком не знает. Просто тебе надо было ближе к раздаче садиться: не поел бы, так хоть бы пооблизывался. Вот и иные вроде бы всю жизнь проучились, а знания так и не набрались. Всё потому. Что у них произошла разфокусировка во времени… тут ещё помню, а там уже дырка в голове…Так что не для каждого знание – это время, а любовь – это знамя… всего светлого над собой… Если это почувствуешь, то будешь пьян без вина. И тогда пей до дна светлый эликсир жизни и пьяней от него без вина!
Тут уж я не на шутку расстроился: как видно, не светило мне в моем сне ни без меры красного вина, ни мясных вареников – их ко мне просто не несли, а только выказывали какое-то странно дежурное эрзац-почтение.
– Не хочу я такого постного уважения, Юрка, хоть именно его мне одна гадалка еще в Керчи предрекла. Давно это было. В 1966-ом забытом году... Мы как раз ездили в ту пору на экскурсию – на керченский Митридат. Все, кроме Джения Юрки. Он при катании на лодке зацепился об уключину и порвал себе семенной мешочек… Кстати, аджарец киевского разлива.
– И что, много было кровищи?
– Да нет. Вот зеленки было немало. Даже море у поселка Войкого внезапно позеленело, а он только чуть побледнел. Настоящий джигит.
От этих слов, облокотил голову на руки перед пустой миской с остатками сацебели, со слезою в глазах, посмотрел на меня мой древний, как этот мир, сослуживец, с которым еще пятьдесят лет назад нас свела наша интернатовская планида. Его мама в ту пора все свои средства тратила на покупку яблочных саженцев в академическом ботсаду. А её аждаристый сын Юрка был при ней как бы сбоку припека, с которой она не знала. Как поступать. Вот и отдала в служивые люди. Встречал я его уже в звании генерал-майора от артиллерелии. Будучи сам к тому времени инженеристым киевским клерком. На нем был вымятый мундир, на мне такие же перемятые американистые «Леви Страус». Из-за этого я в ту пору сильно огорчался, потому что во сне ко мне приходил тощий лев, который всё время прятал в песке какие-то огромные страусиные яйца.